Life is a funny thing

Ин хулио пидарас охуэлос (первые впечатления о лете 2009)

2009-09-17T12:48:39Z

Может быть, это естественным образом запрограммировано в генетическом коде человека. Может быть, это условный рефлекс, вызванный обязательным образованием. Может быть, это моя индивидуальная особенность. А может быть, причин вовсе нет. Но лето для меня всегда было, и ещё есть, время свободы, солнца, радости, когда в тёплом воздухе за спиной вдруг материализуются крылья и трепещут на ветру, как белый ли, разноцветный ли флаг - главное, он поднят высоко, и гордо реет, готовый ко встрече со всем миром и его испытаниями. Он трепещет в ожидании и предвкушении, как моё сердце - что-то готовят мне эти три месяца, какой я вынырну, переплыв этот отрезок реки времени до конца? Выйду ли я спокойной, разнеженной от тёплой спокойной воды практически без течения, только радужные искорки капелек на коже будут напоминать о том, что лето всё же со мной случилось? Или придётся отчаянно вцепляться ногтями в прибрежный мягкий песок, в редкие кустики травы, чтобы спастись от бурного потока - потому что нельзя больше, всё, кончилось, пришло время идти дальше - подтягиваться, сантиметр за сантиметром отвоёвывая пространство для осенней жизни, и, наконец, без сил рухнуть на берег, жадно глотая холодеющий воздух? Смотреть в небо, на остатки летнего ультрамарина? Что лето сберегло, где-то недодавая, чтобы растянуть запасы на подольше, того осени не жалко. Дышать часто, то ли от пережитого напряжения, то ли от восторга, то ли чтобы вобрать в себя через лёгкие весь мир, такой прекрасный в этот момент? Слегка дрожать, чувствуя кожей всего тела постепенно угасающее эхо обжигающего ощущения - то ли вода в этом лете была ледяной, то ли, напротив, практически кипятком? А может, горячее и холодное течения перемежались, просто не до того было, чтобы размышлять над извечной дуальностью и полярностью всего и определять, в какую крайность попала на сей раз?

Лето бывает разным. И всегда это особенная пора в моей жизни. Но даже в череде чего-то особенного встречаются исключительные экземпляры - те лета, которые я пью, как всякие другие, неожиданно оказываются волшебным зельем, меняющим меня с ног до головы, мягко, незаметно, по мере того, как проходят по моей гортани вниз, вниз, вниз, чтобы быть подхваченным кровотоком и разнестись по мне, в самые мельчайшие капилляры, а оттуда к каждой клеточке. Таким было моё пятнадцатое лето - сумбурное, бестолковое, из которого я вынырнула, наглотавшись счастья и приключений так, что потом ещё долго откашливалась, отфыркиваясь и отряхиваясь, как собака, так, что вокруг меня повис туман из мелких капелек. Луч осеннего солнца заблудился в нём, и ещё долго вокруг меня висела радужная аура - пока не кончились капли лета на моём теле. Таким стало и это лето, моё девятнадцатое. Воистину, девятнадцать - прекрасный возраст. Многие песни, многие книги становятся мне на год ровно впору. Но он не был бы таким прекрасным, если бы не это лето, с лихвой наградившее меня за неустанное, фанатичное ожидание серыми днями - от движения головы от подушки до движения головы к подушке. Впрочем, о чём это я? На подушке я не спала. Но это неважно. Это уже совсем-совсем неважно. По большому счёту, уже ничего не важно - всё, что было важно, сгорело в лучах этого лета - мне просто пришлось подставить увеличительное стекло, чтобы сфокусировать их. Всегда была пироманкой, каюсь. Зато освободилось место. А свято место... (далее по тексту). Зато в кузнице бездействия, сонного спокойствия выковалась моя решимость, выковалось моё неуёмное желание, окреп его голос во мне. Позови - и мир откликнется. И я звала, пока не заболело горло, пока не сорвала голос, пока не стало казаться, что связки вот-вот лопнут, не выдержав нагрузки. На мой зов откликнулось лето.

Разве я знала, каким оно будет? О, первого июня я даже не подозревала. Что там - "подозревала". Я вообразить не могла, потому что не было ещё тогда тех вещей, людей, событий, переживаний, опыта в моей жизни, чтобы собрать из них, как из кусочков мозаики, хотя бы приблизительную картину того, что ждало меня впереди. Первого июня я могла только мечтать, только надеяться. Неправда, что надежда только для слабаков. Надежда - это самое главное. Она даёт цель, даёт ориентир, так, что, когда на горизонте показывается хоть какой-то проблеск, она разбудит всю команду гребцов твоего корабля, впавшую в оцепенение в ожидании, криком "Земля!", и они снова оживут и поведут судно в правильном направлении. Надежда и горячее желание дают силы - силы преодолеть страх - эти оковы, которые набирают вес по мере того, как ты их носишь.

В праздничный солнечный понедельник первого июня мы поехали в парк на окраине города. Лёша обещал "дивно красивую природу, от которой прямо-таки заряжаешься энергией". На деле это оказалась узкая бетонная дорожка, с одной стороны окаймлённая зарослями высокой травы пополам с крапивой, за которыми текла речушка, с другой - колючей проволокой, за которой паслись коровы или мирно зеленели поля. По самой дорожке, раздраженно трезвоня нам колокольчиками, то и дело носились велосипедисты. Такая природа меня не вдохновляла. Но был первый день лета, и в этот первый день, которого я так ждала, я хотела загадать, каким будет продолжение. Я хотела попросить у лета быть сказочным, чудесным, невероятным, полным до краёв - потому что я заслужила это, долгим годом анабиоза я оплатила это вперёд. Поэтому, набредши на уютную полянку, я плюхнулась на траву, расцвеченную солнышками маргариток с бело-розовыми лучами. На бумажном самолётике я написала всё, о чём мне мечталось на лето, всё, на что я надеялась и чего ждала. Неподалёку был мостик через ту самую речку, вдоль которой мы шли. Я подождала особенно сильного порыва первого летнего ветра и отпустила его на волю. Не быть мне самолётостроителем... Даже ветер не унёс его далеко - пролетев криво, нервными зигзагами, он прикамышился в нескольких сантиметрах от водной глади, выстланной ряской. Но это было ничего. Я знала, камыши передадут моё письмо куда надо. Помимо маргариток на полянке росли три берёзы. Редкое дерево для Бельгии. Они меняли кожу - в потоках воздуха их тонкая верхняя кора развевалась белыми лентами. Я позаимствовала у них отжившую своё одежду и стала писать на бересте. Так мечталось мне о полном жизнью и событиями лете, что хотелось писать ещё и ещё, только бы хоть что-нибудь из моих просьб дошло до лета, было им услышано, прочитано. Исписанную кору я зарыла прямо там, между тремя стволами. Лето, мой шёпот по воздуху - вдаль, вширь, запах травы и красное зарево, зажигаемое солнцем на изнанке закрытых в сосредоточении век, и тепло... Мне не хватало этого.

И я уселась ждать. Я и надеяться не могла, что такая вот дилентантская бытовая магия сработает. Я даже почти не верила - разве что чуть-чуть, самую малость, слишком мало, чтобы даже самой себе в этом сознаться. Но почему-то я ждала. А лето шло своим чередом, мерной лёгкой поступью отмеряло день за днём, такие же размеренные и спокойные, как и дни до его прихода - о, эта размеренность сводила меня с ума! Я даже немного почувствовала себя обманутой - всплывало это чувство пару раз в первую неделю ожидания. Первая превратилась во вторую... и оборвалась. Потом я и думать забыла о сделанном. Может, тогда я наконец и отпустила его на волю по-настоящему, и оно начало действовать? Потому что оно работало - мало-помалу. Сейчас я вижу это, а тогда мне всё казалось обычным, идущим своим чередом. Июнь прошёл спокойно, взяв низкий старт, он неспешно набирал разгон для следующего участника эстафеты. Я почти и не помню, как он прошёл - только музыка, асфальт под туфлями (ах ты чёрт, опять до крови щиколотку протёрла, а пластыри кончились!), первый стрёкот кузнечиков, сломанный велосипед, страшные мысли об университете (голова садовая, пропустила дедлайн для подачи заявлений. что теперь делать?), готовка, поездка в парк (осторожно, Настя, в этих кустах живут кролики-людоеды!), открытки обычной почтой и, конечно, письма - до лёгкого неприятного ощущения в отбитых подушечках пальцев.

Июль... о, июль. Июль дал название этой записи, и оно ему к лицу. Хулио был? Был! Скорее промозгло-холодный и ветренный, нежели классически летний, во всяком случае, в особо запомнившиеся дни. Охуэлос тоже было - фруктами, что летом естественно, мороженым и шоколадками, что естественно для меня в любое время, а также выпечкой собственного приготовления, что естественно при наличии новых кулинарных книг с аппетитными иллюстрациями. Были даже пидарас - их, правда, готовила мама. Традиционный субботний завтрак. С маслом и коричневым сахаром. Приторно, но сытно. Практически всё, о чём я просила в своих наивных каракулях на бумаге и бересте, уже давно забытых, всё сбывалось. Об июле я помню много - пока. Но напишу, если напишу, мало. Может быть, зря. Вдруг кирпич на голову упадёт? А забывать страшно. Так страшно, что как минимум пять раз за вечер плакала в Амстердаме. Извела часть рулона туалетной бумаги на свои покрасневшие от слёз и марихуаны глаза. Наутро рулон таинственно исчез, вероятно, вернулся на место. А для меня это было ещё одним свидетельством того, что я просто видела укуренный сон. И так я спала весь июль - даже его конец, проведённый в Таллинне. Снова мой родной, любимый город, полный людей с теми же эпитетами. Приезд через Ригу, день рождения моей второй двоюродной сестры. Так весело, так просто, так уютно. Потом - автовокзал в ливень. Возня с бумажками была, но она было делом десятым. Главное - наши встречи, наши посиделки, психологический тренинг, новые знакомства и возвращение ощущения бесконечного чуда в мою жизнь. Спасибо вам за это.

А потом был август - финальный аккорд. Если июль я любила и люблю страстно и беззаветно, то с августом всё куда сложнее. Июль был чист. Июль был прост, несмотря на всю его абсолютную, категорическую непонятность. Тогда мне и не требовалось понятности. Мне ничего не требовалось - я была рада просто быть, расправлять смятые крылья, распускать увядшие лепестки, снова открывать поры и просто дышать: вдох, выдох, повторите операцию (в периоде). Июль был высоким, глубоким, крылатым. В нём было нечто, что отрицало и отражало любые боль, грязь, грусть, страдание. Июль был заколдованным месяцем, остриём солнечного луча во всех его бесплотности, жаре и пронзительности. Август вновь приземлил меня, мои ноги снова коснулись густой изумрудной травы после парения в безвоздушном (ах, да кому он нужен, этот воздух. нет хлеба - дайте пирожных. нет воздуха - дайте...) пространстве. Всё снова обрело плоть, смысл, пропорции. Заново родились категории и определения. Угодила точно в сеть причинно-следственных связей, нечего сказать, мягкая посадка. Август занёс меня, использовав ускорения июня и июля, он вынес меня за пределы того, что я раньше считала собой, что я привыкла считать правильным. Август сломал мой стоп-кран и я полетела вперёд на авось, без тормозов. Не было больше ни страха, ни сожалений, ни раскаяния - не те и не в таких количествах. Моя сахарная оболочка раскололась и наружу вышло то, на что в себе я боялась посмотреть, то, что боялась признавать. То, что неустанно заявляло свои права на жизнь во мне - оно её получило. И о, это было упоительно! Я не жалею, нет. Жалеть - самое глупое в мире занятие. Только очень много осталось запутанного, много осталось обломков от кораблекрушений и горок пепла от ослепительных фейерверков. Снова надо сочинять себя заново, снова надо переосмыслять немыслимое.

Да, таким оно было, моё лето. Одним осенним днём оно оставило меня задумываться над тем, где проходит грань между игрой и реальностью. Когда ты только примеряешь на себя костюм, а когда уже становишься тем персонажем, чьё платье примерил? В какой момент материал прорастает нервными окончаниями и становится твоей кожей, а пуговицы на спине сплавляются с позвонками? Где грань между тем, когда ты декламируешь текст и надеешься, что на некоторое время притворишься другим, присвоив манеру речи, и тем, когда вдруг обнаруживаешь, что говоришь чужим голосом, который, вне всякого сомнения, исходит из твоей груди, исполняется на твоих голосовых связках? Когда наступает миг, в который ты, разгорячённый, вдруг о чём-то вспоминаешь, останавливаешься, поворачиваешься к зеркалу и там, увидев лицо того, в кого никогда не хотел превратиться, жалобно говоришь: "Да я же невсерьёз, я только поиграть хотел..."? Я пришла к выводу, что нет такой грани - это умозрительная категория, такой момент - иллюзия человеческого разума. Или ты один, иди другой. Если всерьёз вжился в роль, если дышишь и упиваешься ею, реплики срываются с губ естественно, будто рождённые на них, то ты - уже не ты. Правда, как говорилось в "Тот самый Мюнхгаузен", это то, что в данный момент считается правдой. А я - это то, чем я являюсь в данный конкретный момент. И если в этот момент я искренно играю в кого-то другого или что-то другое, то я - это он\она\оно (подчеркните правильный вариант или вставьте свой).

Да, этим летом я сделала много такого, в чём стоило бы раскаиваться и за что мучиться угрызениями совести. Но мне не стыдно, ну ни на вот столечко. И я не горжусь этим тоже. Это просто случилось - и всё. Мне было хорошо, было весело. Единственное, чего мне жаль - испорченных нервами минут, они могли бы быть такими прекрасными, но ещё больше, того, что главное - боли, которую я причинила другим. В этом я действительно раскаиваюсь, больше ни в чём. Я сделала плохо тем, кого очень люблю, кто мне по-настоящему близок и дорог. Простите меня, пожалуйста. Мне жаль, что от моих действий вам пришлось страдать. Я, меж тем, правда вас очень люблю. Это не зависит от того, что я говорила и делала и как поворачивались события. Да... Этим летом я попробовала той жизни, о которой мне мечталось, овеянной романтическим ореолом в моих бдениях за учебным столом, закусив колпачок ручки, перескочив в мыслях с решения очередной тригонометрической задачи на всё на свете и ничего. Я так давно хотела по-настоящему откусить её, заполнить весь рот её соком, чтобы стекал по подбородку, пусть даже ляжет кляксами на белую кофточку - не страшно, стиральная машина и Vanish ещё не с таким справлялись. Посмаковать, почувствовать все переливы оттенков вкуса, заполнить нос до отказа её запахом, пальцами и языком ощутить текстуру, температуру. Сфотографировать её - и заполнить взор богатством её формы и цвета, её то неспешной, то угловато-ломаной пластикой. Жизнь, которая грезилась мне давно - к ней я делала первые несмелые шажки в 18 (его скептичные, но круглые глаза, когда я запрокинула бутылку Рислинга. гадость, но идёт легко), потихоньку, полегоньку, смелее... пока этим летом я не дошла до цели и не отведала её сполна. Словно Вселенная говорила: "Угощайтеся, гости дорогие. Ешьте досыта. Ты ведь так этого хотела? Так поди же попляши!". И я ела. И хотела. И плясала. And fair share of the time I was loving it. Хорошая девочка, слышавшая и читавшая об этом зимними вечерами одна в квартире, отгородившись от всего мира, от жизни вокруг, стала вдруг далеко не такой хорошей, зато в эпицентре всего. Я перестала думать. Нет, я, скорее, стала делать перерывы в моём непрестанном мыслительном процессе. И в эти перерывы я стала делать. Вот и вся разница. Мелочь, а приятно.

Это и было главным открытием моего лета - делать. Жизнь - в действиях. Я не согласна с тем, что you are what you do. Это совсем не так - то есть, так, но для внешнего мира. Но сама жизнь - это точно действие. Я давно заметила, что хуже всего мне становилось когда я "застревала". Мне чего-то хотелось - что-то сказать, сделать, достичь чего-то - но я боялась сделать шаг, подать голос. Потому что в такие моменты ты стоишь на крохотном пятачке земли, только собственные ступни видны. Вокруг - туман. И ты точно знаешь, что вокруг тебя - глубокие ямы и пропасти. То, чего хочется - в одном шаге. Но, если его сделать, под ногой может оказаться пустота - и ты ухнешь в неё и никогда, никогда не вернёшься из этой ужасной тьмы. А туман густой... И в нём - неизвестность. И в нём - страх. Он парализует. А меж тем почва, на которой ты стоишь, оказывается болотистой. И тебя, полного нерешительных стремлений, в неё засасывает, пока стоишь и сомневаешься. Липкая грязь крадётся всё выше, выше. Не хочется в ней задохнуться. Но она знакома, она привычна. Она менее страшна этой знакомостью, чем шаг в неизвестность, в возможную пропасть с острыми камнями на дне. Но вот что я открыла этим летом - делая шаг, ты если и не выходишь туда, куда хотел, то, по крайней мере, на следующей клетке гигантского поля всё оказывается далеко не так плохо и страшно, как ты опасался. А даже если оказывается плохо, то всё равно сделанный шаг снимает с подошв килограммы налипшей грязи, а с плеч - горы напряжения. Сразу становится легче. Странно... но факт. И это персональное открытие я считаю самым большим личным подарком этого лета.

Много их было этим летом - случайных подарков. То вещей, то, чаще, фраз - просто так оброненных ли, или в доверительной беседе. Фиолетовая шерстяная фенечка на левом запястье в память о том, что жизнь - это чудо, ещё большее, чем в фильме Кустурицы, принцип о том, что тратить время на людей - самая прекрасная вещь на свете, о которой не пожалеешь, и что спать - самое последнее дело на том же пресловутом свете, ведь в жизни есть столько прекрасного и интересного, чем можно заняться. Много было подаренных кем-либо песен, посоветованных книг, встреченных людей, новых опытов, выражений, словечек, мест, найденных вещей, позаимствованных идей, опробованных рецептов... ох, чего только не было - кажется, целая жизнь вместилась в эти три месяца. Я прожила её и стала старше. Мне ещё взрослеть и взрослеть, но да, я стала старше. Да, чего только не было, каким оно только не было, всё что было - оно ещё меняло окраску, как хамелеон, в зависимости от времени, настроения, чужого мнения. Оно было... и кончилось. А мне остались после- : -вкусия, -звучия... Вагоны их. Лопату в руки - и разгребать! То что было, прошло. То, что осталось во мне - есть. Сейчас. После этого лета есть только сейчас. И я буду надеяться, что так оно и останется. С чистым сердцем - в осень, учёбу и университетскую жизнь.

Готхека ensues

2009-08-08T19:38:49Z

Во мне живёт жажда, неутолимая, неугасимая, неутомимая - только отведёшь взгляд, переведёшь дух, как она снова воспрянет, поднимет голову, взглянет мне в лицо вольчими глазами, когтями нежно проведёт по внутренностям. Они острые, эти когти. Но жажда проводит по плоти так легко, что почти не больно, только какой-то мучительный трепет внутри остаётся. Моя жажда спала - целый год она сладко дремала, забытая, заброшенная. Только сейчас я понимаю, что она не ушла, ей даже не было страшно больше не проснуться: она просто отдыхала, восстанавливала силы. И сейчас она снова рядом, ближе, чем моё собственное сердце. Это жажда по людям, по их присутствию, по их лицам, голосам, по их ощущению, по совместному пространству-времени с ними. "С тех пор я пил из тысячи рек, но не смог утолить этой жажды". Ей никогда не бывает много, я не знаю чувства тяжести от перенасыщения людьми. Этой жажде бывает только впору, иногда. Тогда я бываю счастлива. А чаще ей почти достаточно - остаётся ещё это дразнящее ощущение какой-то недосказанности, неполноценности, несовершенства. Но так тоже хорошо, так лучше, чем когда всё внутри после года оцепенения просыпается, оживает, начинает сверкать от прикосновения других людей к моей жизни (вот оно снова появилось, так страшно почему-то, и вроде хочется не отпускать, а вроде хочется бежать без оглядки, чтобы не было больно, только не надо больно...), а потом, стоит остаться одной на один вечер, один разнесчастный вечер после вереницы удивительных, великолепных, до головокружения летних дней, как жажда выходит из берегов, все шлюзы открыты, спасайте ваши души, а лучше наши. Мою. Будто от сердца снова было протянулось что-то во внешний мир, молодое, хрупкое, зелёное, смелое до безрассудства в своём стремлении получить хоть немного тепла и света, пока дают. Будто оно протянулось, а его вдруг посадили за стеклянную стену расстояния - люди есть, но до них не дотянуться, не сегодня, не сейчас, сегодня у всех своя жизнь. Но света и тепла хочется всё равно, это нектар, к которому, раз попробовав, пристрастишься навсегда. И в стремлении к нему, отчаянном, самоотверженном, это "что-то", заново родившееся в сердце, бьётся как пойманный мотылёк, и только падает сначала пыльца с хрупких крылышек, потом сами крылья вдребезги, в мягкие лохмотья, а потом само его тело - в кровь. Но только не покой, только не смерть, лучше уж так... И невольно цепляюсь за эту боль, потому что, как известно, пока тебе больно, ты жив. Жить, жить, успеть наглотаться лета, упиваться этой эйфорией сколько смогу, до передозировки. Но не до комы. Не до смерти. Жажда давно знакома мне, я успела забыть её, но она снова со мной, будто мы и не расставались. И я смотрю на неё и думаю - а может быть, не она появилась во мне, сама, по собственной воле, как я всегда считала, может, это я родила её и вцепляюсь в неё мёртвой хваткой, не пускаю, трясу, держа за воротник, и постоянно спрашиваю: "Если ты есть, значит я жива? Ведь жива?"? Дурацкий, право же, способ убеждаться в том, что ещё дышу, что ещё дышит во мне всё то, без чего это делать не имеет смысла. Если я не буду стремиться к людям, то не смогу с ними общаться, останусь одна, будет пусто... Но моё стремление неуправляемо, слишком инертно и не умеет вовремя тормозить. Нужно оно мне, такое убогое и беспомощное? И никуда не деться от того, что всё-таки выходит, что нужно... Так и тянет на волне саморефлексии и готичного пафоса выложить здесь какое-нибудь загрузное стихотворение или цитату из песни. Но я этого не сделаю. За окном темнеет, закат уже почти истаял. Скоро начнут зажигаться звёзды, одна за другой, маленькие, белые... Я хотела сегодня сходить к морю. И не сходила. Сколько их - вещей, которые я хотела сделать и не сделала, по одной или другой причине? Меняет ли что-то их присутствие в моей жизни, этих тоненьких теней, абортов событий в моей жизни, мертворожденных решений? Должны они висеть в золотой рамочке над кроватью, Дамоклов меч, и напоминать своим существованием о том, что надо ценить время, отпущенное нам (аминь) и стараться делать как можно больше, или можно опустить руки, чтобы они разлетелись из них ворохом цветных бумажек, на волю ветра, и идти дальше, выкинув из головы даже мысли и воспоминания? Как будет легче? Как будет лучше? Как будет правильнее? Три существенных и в некотором роде взаимоисключающих вопроса. Есть ли опции, отвечающие всем трём заданным параметрам? Нужны ли вообще такие параметры? В иной день мне хочется, чтобы мне на следующий же крупный праздник подарили "Жизнь для чайников" или какой-нибудь такой гайд, где были бы точные и единственно верные ответы на все глобальные вопросы, а также подробные руководства к действиям во всяких частных случаях. Или уж хотя бы подарите мне состояние перманентного опьянения - тоже весьма и весьма неплохо. В последнее время я больше всего себе нравлюсь пьяной, если ещё убрать идиотскую улыбку с моего лица в такие моменты. Но день проходит, наступит новый. Думать об этом бесполезно. А я всё равно думаю. Ладно, если не гайд и не опьянение, то хотя бы гильотинку, а?..

Everything's gonna be just fine. And even better. A lot.

По дороге к Амстердаму я жива (заметки об Амстердаме - 7)

2009-05-18T09:42:15Z

Очередного благодетеля звали Марк. Из всех водителей, что у нас были, этот по неясной причине полюбился Полу больше всего. Может быть, потому что из всех больше всего он говорил именно с ним. Марк – канадец, живущий в Голландии с малых лет, но он всё равно часто навещает свою родину. Говорит, там очень красиво. Ехал он до Ден Боша, провести время со своей девушкой. Он встречается с ней уже два года и в отличных отношениях с её большой и разноплановой семьёй. Он адвокат, ему нравится его работа. В качестве забавного закона своей страны он привёл закон о том, каждый суд Голландии должен быть построен так, чтобы к нему можно было добраться на лошади. Марку тридцать с лишним и он считает это отличным возрастом. Выяснив, что нам, вообще-то, вовсе не в Бреду, а в Брюссель, он предложил нам скорректировать свой маршрут. Он сказал, что довезёт нас до Ден Боша, а оттуда нам имеет смысл двигаться дальше на юг – либо до Маастрихта, либо до Эйндховена. Маастрихт сам по себе пограничный город, так что оттуда до Бельгии рукой подать, а от Эйндховена часто ездят в Антверпен, а уж от Антверпена добраться до Брюсселя не так и сложно. Мы подумали и решили, что попробуем сделать, как он предлагает. Марк оставил нас на одной из развилок и попрощался с нами, уехав в направлении на Ден Бош. Пока мы выгружались, проезжавшие мимо негры обозвали нас тупыми кретинами. По-нидерландски.

Дорога, где нас оставил Марк, была тихой. Машины ездили, но достаточно редко. Более многолюдная, а главное –автомобильная трасса пролегала где-то дальше. Но мы решили попытать счастья тут, прежде чем поневоле разбираться, где мы, собственно, оказались, и куда нам лучше приткнуться. И ожидание оправдалось – опять-таки в течение пяти минут нас подобрали новые альтруисты, от которых не осталось фотографий и имён которых мы тоже не знаем. Это были два закадычных друга, один, водитель, более молчаливый – голландец, второй, болтун – англичанин из-под Ливерпуля. Оба оказались заядлыми игроками в бридж. Лично мне они понравились больше всего, с ними было очень легко общаться и они были весёлые. Всю дорогу мы над чем-нибудь смеялись. Мне нравились их рассказы о том, как они ездили на различные соревнования по бриджу, порой серьёзные, порой просто для развлечения, о том, как они втянулись в игру. Мне аж самой захотелось научиться. Полу, впрочем, они чем-то не угодили. Но в самую большую немилость всё же попал Стефан, оказавшись на последней строчке хит-парада: Пол сказал, что не любит фанатиков. Два товарища ехали домой после очередного соревнования, серьёзный сезон как раз кончился, начинался летний и расслабленный. Они направлялись, нам на радость, к Эйндховену – один из них двоих жил у Эйндховенского аэропорта (никогда про такой не слышала, зачем в этакой глуши ещё аэропорт?). Они высадили нас на дороге, сказав, что нам надо будет перейти на другую сторону – в ту сторону едут машины в направлении Антверпена. Мы перешли дорогу и поняли, что нас снова оставили в каком-то непонятном месте – движение практически отсутствовало, машин было мало. Пол сказал, что плохо себя чувствует. А завтра в шесть утра у него был самолёт. Уже вечерело, меж тем. Но прежде чем я успела удариться в панику, Автостопный Бог снова доказал, что хранит нас: совершенно неожиданно остановился какой-то драндулет.

Дедушка, управлявший им, ехал прямиком в Антверпен. Мы с Полом были в экстазе – такая удача! Мы закинули вещи в багажник и сели, Пол снова рядом с водителем. Наш новый перевозчик, Ян, то ли семидесяти, то ли шестидесяти двух лет от роду. Он был туговат на ухо, так что говорить с ним составляло некоторую сложность. Кроме того, он не очень хорошо владел английским, так что вскоре говорила с ним только я – мы перешли на нидерландский, его родной. Он был коренным антверпенцем, но в других городах Бельгии не бывал. Женившись, переехал в Эйндховен, из которого и возвращался – он виделся с сыном. Они с сыном видятся раз в две недели, что весьма трогательно и похвально. Они с женой развелись уже двадцать лет назад. Ян наслаждается своей пенсией, несмотря на то, что работа его раньше ему нравилась. Но, в принципе, он был не в восторге, судя по отсутствию радости в его голове, когда он об этом рассказывал. Он содержал свой ресторанчик и был там шеф-поваром. Дома собственного нет, что для бельгийцев, помешанных на этой идее, достаточно нетипично. Возмущался тем, что валлонийцы не знают нидерландского и хвастался своими языковыми талантами: французский, немецкий и английский помимо родного. На подъезде к Антверпену мы стали выспрашивать, где он мог бы посоветовать нам встать, чтобы добраться до Брюсселя, но он ничего определённого не отвечал, говорил, что от Антверпена до Брюсселя добраться автостопом трудно, так как на трассе голосовать нельзя, а выезд разделяется на три дороги, ведущие в совершенно разных направлениях, так что наши шансы на Брюссель делятся на три. Да и темнеет уже… В общем, он твёрдо вознамерился высадить нас около железнодорожной станции. Мы не стали возражать. То есть я. А Пол возмущался, но по-русски. Ян не поленился сделать большой круг, но высадить нас-таки максимально близко к станции. Мы расстались друзьями. Он так и спросил: «Мы же теперь друзья?». Я кивнула, а Пол доставал сумки и не понял вопроса, заданного на нидерландском. До Брюсселя мы всё равно собирались добираться автостопом, но я настояла на посещении станции. Во-первых, по естественным нуждам, во-вторых, на станциях есть туристические инфопункты, там могли бы подсказать, как нам половчее выбраться на нужную дорогу. Около неоправданно дорогой антверпенской уборной мне позвонил Тёма, с которым у нас состоялся неприятный разговор, ничем хорошим не закончившийся. Правда, мы оба отходчивые, так что ещё до того, как я на следующий день вернулась в Лёвен, мы помирились. Пол обеспокоенно, что весьма любезно с его стороны, предложил мне вернуться в Лёвен прямо тогда, но мне хотелось прожить это путешествие до конца. Как раз когда я дождалась своей очереди и направилась к кабинкам, к нам, приманенный звуками русской речи, устремился знакомиться какой-то парень. Мы представились друг другу и я ушла, подумав, что когда вернусь, его уже не будет.

Однако я ошибалась. Когда я вышла, их было уже двое – то есть, откуда-то появилась ещё и девушка незнакомца. Оба были русскими натюрель, москвичами, приехавшими отдохнуть к папе девушки, кстати, её звали Вика, а его – Сергей. Непонятно почему, но они проявили к нам недюжинный интерес. Предложили нам доехать с ними на электричке до деревушки, в которой обитал офранцузившийся родитель – местечко называлось необычным в русской транскрипции именем Гель. Это явно была какая-то глухомань. Зато у них там была машина, на которой они и предложили докинуть нас до Брюсселя, а там, может быть, и до Шарлеруа, куда нам, собственно, и требовалось изначально. Мы подумали, посмотрели на медленно темнеющее небо, и согласились. Русские обрадовались и повели нас пить пиво. Мы с Полом поморщились, но что поделать… Накупив банок восемь пива, мы вышли – Вика и Сергей много курили, Вика особенно. Мы вяло беседовали о Европе и своих о ней впечатлениях, я по возможности вставляла словечко, но чаще помалкивала. Пол трудился за двоих. Если честно, смысла этой комедии я не поняла – было очевидно, что у нас мало общего и что поговорить нам особо не о чем, но, тем не менее, почему-то эта парочка тащила нас с собой и даже угощала пивом, которое мне пришлось из вежливости хлебать. Боже, какая гадость эта ваша заливная рыба! В качестве ответной любезности нам пришлось оторвать от сердца остатки Рафаэлло и шоколадок. И они их бесстыдно ели, не стеснялись!

До электрички было целых полчаса, в течение которых я чуть не сошла с ума. Наконец, мы всё же сели в поезд. Я использовала свой Go Pass для себя и Пола, вписав нас до Геля. За окном стремительно темнело, уже невозможно было разобрать названия станций. Ехать нам было долго – минут сорок. Вика то и дело выбегала покурить, что закончилось тем, что она потеряла свою понтовую зажигалку из Амстердама, которая не затухала даже в ветер, и очень расстроилась. А мы пока беседовали о Северном полюсе. Оказалось, у Сергея был знакомый физик, который там жил. Вика пару раз просила супруга позвонить папе и предупредить, что ужинать они не будут, а вместо этого отвезут нас. Точно не помню, но, кажется, они так и не позвонили. Мы были не единственными русскими в вагоне – перепуганная физиономия с перламутровой помадой малинового цвета и очками-телевизорами говорила сама за себя, но вообще её выдала речь – я от нечего делать вслушивалась в происходившее вокруг. Мы чуть было не проехали нашу станцию, пришлось спрашивать у пассажиров, где мы. Первой Пол спросил русскую, на его вопрос она с топорным русским акцентом ответила «Айм сори» и замахала руками. Когда я спросила её по-русски, она обрадовалась и подтвердила, что мы приехали.

Наша компания выбралась из поезда в темноту, почти полная луна светила ярко. Мы пошли за Сергеем и Викой, шедшими на стоянку забрать машину. Вдруг откуда-то взялся бородатый старик, привязавшийся к нашим русским. Я сначала подумала, что это какой-то настойчивый бомж, которому нужны деньги. Мы с Полом не стали придавать большого значения ситуации и просто шли за ними. И тут предполагаемый бомж развернулся, строго на нас глянул и чистым русским языком нам выложил: «Никуда они (кивок в сторону парочки) с вами не поедут на моей машине. Не знаю, на что вы рассчитывали, но извините – вам сейчас на поезд, он придёт через пять минут. Выйдете на Антверпен-Берхем и там пересядете на поезд до Брюсселя». Мы опешили. А наши новые знакомые вместо того, чтобы как-то возразить или что-нибудь сказать папе, или хотя бы извиниться перед нами, стояли, потупившись, как пятиклассники, застуканные за просмотром порно. Вид у них был жутко пристыженный. А у папы – гневно-наседочный: будто мы с Полом проходимцы и пытались обманом втравить его доверчивых птенчиков (пьющих пиво и предлагавших нам забрать их излишек марихуаны в кол-ве двух граммов, мол, всё равно на таможне отберут) в какие-то тёмные делишки. Не мог же один пиджак Полца на мне вызвать такое недоверие! Вика и Сергей, впрочем, кое-как собрали себя в кучку и всё же выдавили из себя слова: «Ну-у, э-э… Давайте, пока!» и робко помахали нам ручкой.

Мы, пребывая в состоянии шока, помахали им в ответ, распрощались и двинулись обратно к станции. Мы подождали, пока расстояние между нами станет достаточно большим, и принялись костерить беспечных русских на чём свет стоит. Непонятно зачем они с нами знакомятся, поят гадким пивом, везут с собой в Гель, с трудом поддерживая беседу, а потом одно слово папеньки – и они говорят нам «пока» и машут ручкой! Между тем было уже десять вечера, и, если бы не луна, была бы жуткая темень. Поезд пришёл не через пять минут, но всё же достаточно быстро. Мы, все ещё возмущённые, сели на него. Мне пришлось использовать ещё две строчки в своём стремительно кончающемся Go Pass’е, чтобы мы доехали до Антверпена. Так как билеты – ценный ресурс, я решила рискнуть и написать, что еду из Геля в Шарлеруа, хотя ясно было, что одной поездкой тут не обойдёшься. Так что когда к нам подошёл контролёр, сердце у меня ёкнуло, но к счастью он то ли ничего не заметил, то ли был очень усталый. Сначала мы ни о чём, кроме гнусного предательства, говорить не могли, но потом вошли в положение парочки – всё-таки они жили на попечении у папы, да и машина была его, как ни крути. Понятное дело, что он не захотел бы их отпускать с какими-то непонятными новыми знакомцами. Правда, больше всего нас всё равно возмущала их реакция, как они даже не извинились и не попытались ничего объяснить, но это мы оставили на их совести и перешли на беседу о спектакле «Кто боится Вирджинии Вульф?».

В Антверпене мы оказались без четверти одиннадцать. Последний поезд на Шарлеруа оттуда уже ушёл. А до самолёта оставалось семь часов, причём до полёта ещё надо было регистрироваться. У меня появилось нехорошее предчувствие. Последний поезд мы, скорее всего, пропустили, в такое время попутку до него найти будет просто-таки нереально. Автобусы тоже вряд ли ходили. Что делать? Туристические инфоцентры были все уже закрыты, спросить совета было не у кого. Делать не оставалось ничего, кроме как ехать в Брюссель. Через Брюссель проходят практически все поезда, может быть, ещё хотя бы один ехал на Шарлеруа. А со станции Миди отправлялись шаттлы в аэропорт. Конечно, такое время не оставляло пространства для надежд, но всё же стоило попытаться. Так что мы нашли на табло первый поезд до Брюсселя и побежали на него. Можно было не торопиться, впрочем: он пришёл минут через пять после того, как мы оказались на платформе. По некой иронии, это оказался возвращавшийся в Бельгию амстердамский поезд. До Брюсселя мы ехали в районе сорока минут. Подъехав к окраинам города, мы были поражены, обнаружив и здесь те же самые витрины, отмеченные красными неоновыми лампами. Я была абсолютно убеждена, что уж в Бельгии-то проституция точно вне закона, но, очевидно, проигрывать давнему туристическому сопернику чёрно-жёлто-красные не желали. Из окна несущегося по мосту десятиметровой высоты поезда сложно сказать наверняка, но вроде девушки даже были посимпатичнее, чем в Нидерландах. Успевшие стать знакомыми картины ночной жизни приободрили нас. Мы вышли на последней станции Брюсселя – на пресловутой Миди. Когда мы стояли в тамбуре, готовясь выйти, к нам пристал пьяный марокканец, что-то мямливший о помощи по-французски, подтверждавший рождённое Амстердамом наблюдение «чем темнее, тем франкофоннее», ибо за окном был уже кромешный сумрак. Когда мы уже совсем выходили, мы поняли, что он хотел, чтобы Пол помог вытащить ему велосипед, но наши собственные страдания сделали нас жестокосердными и мы решили не спасать нашего пьяного ближнего.

Оказавшись на станции, мы тут же бросились к табло. К платформе D через восемь минут должен был подойти поезд на Шарлеруа. Я чуть не подпрыгнула от счастья и уже было потянула Пола за рукав, чтобы бежать туда, но тут меня стукнуло: табло было озаглавлено aankomsten\arrivee, что, сами понимаете, означало поезда, двигающиеся в обратную сторону. То есть, это на станцию прибывал поезд из Шарлеруа. Полезная информация для мифических встречающих, большое разочарование для нас. Мы кинулись к табло с отправлениями, но там ничего ободряющего уже не нашлось. Всё, что могло уйти в аэропорт, уже ушло. Мы поплелись к листам с расписанием, узнать, со скольки ходит первый поезд к нашему пункту назначения. Тот ходил с пяти утра, но это было слишком поздно: от Брюсселя до Шарлеруа было сорок пять минут езды, а на железнодорожной станции надо было пересаживаться на ходящий раз в полчаса автобус, едущий до самого аэропорта семнадцать минут. В общем, это был не вариант. Мы заметили группу людей с чемоданами и решили пойти за ними – вдруг им всем тоже надо было улетать в Ригу? Люди прошли по закоулкам длинной станции до дверей, за которыми холод и мгла, вы даже не представляете, какой там был холод и какая мгла, и выстроились цепочкой около стоянки такси. Мы подумали и решили спросить их, вдруг кто-нибудь знает, как нам сейчас лучше поступить. Мы выбрали симпатичную блондинку средних лет, и Пол стал с ней объясняться, пока я ёжилась и смотрела на окружающий пейзаж, интереса, кстати, совсем не представлявший. Пообщавшись пару минут, Пол сообщил следующее: эти люди разъезжались по домам, и единственное, что могла нам посоветовать блондинка – это спросить помощи у таксистов, так как в такое время любые другие опции отсутствовали. Мы сглотнули, переглянулись и решили пойти проверить шаттлы. Я точно помнила, что на их дверях висело расписание движения – вдруг они начинали ездить раньше поездов? Или, чем чёрт не шутит, прямо сейчас, в полночь, уходил последний? Да и в любом случае, они шли прямо к дверям аэропорта, что было гораздо быстрее и удобнее. Нам бы только добраться до места: аэропорт тёплый и круглосуточный… Сассь с Димой там уже ночевали, говорили, там неплохо.

Мы потрусили в направлении автобусов. Я плохо помнила, где это было, но чувство направления меня не подвело – через минут пять мы явились прямо по адресу. Улица была уставлена автобусами, как полка супермаркета – пакетами спагетти. Автобусы не фырчали и не светились, и не подавали никаких признаков жизни, как и пресловутые пачки спагетти. Надежда на то, чтобы уехать в тепло и душевный покой без боязни опоздать на самолёт, скончалась во сне, без мучений. Однако на расписание мы всё же глянули – информация была весьма и весьма утешительной. Первый автобус отправлялся в половину пятого, так что если мы садились на него, то успевали тютелька в тютельку. Но до половины пятого ещё надо было дождить, шансы на что резко снижались набирающим обороты морозильником вокруг. Мы нервно поёжились и решили-таки спросить мнения таксистов, несколько из которых делили улицу с автобусами. Мы последовали правилу о том, что первый в ряду таксист имеет преимущество перед прочими в плане клиентов, и обратились именно к нему. Право вести беседу я опять-таки предоставила Полу. Тот ввязался с водителем в нешуточный спор, по виду не на жизнь, а на смерть. Оказалось, что таксист никакого другого языка, кроме французского, нё компран па. Но название «Шарлеруа» он-таки понял, а что касается денег, то о таких понятиях договориться легко – арабские цифры, к счастью, универсальны. Этих самых цифр в эквиваленте евро он за поездку спросил сто пятьдесят, что более чем в десять раз превышало стоимость проезда на шаттле. Мы даже думать не стали над его щедрым по отношению к собственной мошне предложением и шарахнулись от денежноненасытного такси куда подальше. Оставался единственный вариант – ждать половины пятого.

Когда становится ясно, что делать дальше, заботы как-то отступают. Я вполне оптимистично спросила: «Ну что, идём искать Макдональдс?». Но Пол предложил решение, требующее меньших энергетических затрат (на передвижение сквозь холод): пойти обратно на станцию. Я была уверена, что она наверняка уже закрыта, но, когда мы подошли к дверям, те перед нами открылись. Это было уже удачно. Если станция работала заполночь, то логично, что закрывалась она не раньше часа, а может и позже. Мы решили оставаться внутри столько, сколько будет возможно – искать другое прибежище отчаянно не хотелось. День всё же был выматывающий, столько разъездов, впечатлений… Мы оказались не одиноки в своём стремлении найти приют на станции – в поле обозрения было ещё человек десять, и кто знает, весьма вероятно, что где-то затаились и прочие: площадь-то была большая… Мы сели на очередную отвратительно неудобную металлическую скамью и стали ждать, пока пройдёт время. Оно шло, но как-то медленно. Где-то через полчаса к нам подошёл станционный служитель. Я подумала: «Ну вот, начинается…». Но он просто искренне беспокоился за судьбу нашего багажа и посоветовал придвинуть его поближе к себе, кивнув на группку подозрительных соседей по скамье. Мы его поблагодарили и снова погрузились в ожидание. Ещё тридцать минут спустя нас попросили освободить скамейку. Тут я уже была абсолютно уверена, что нас выгоняют, но я и тут ошиблась – очевидно, станция работала и впрямь круглосуточно, что радовало, насколько что-либо вообще может радовать в вымотанном и полусознательном состоянии в огромной холодной бетонной коробке, коей, по сути, станция и являлась. Со скамьи нас согнали для мытья пола под ней – только все, покряхтывая, слезли с неё, как несколько уборщиков ловко её поставили боком, и бойко сновавшая туда-сюда уборочная машина прошлась по натоптанной поверхности щеткой, весьма эффективно счищая грязь. Мы переселились на другую скамейку, чуть поодаль. Это было слегка неприятно – сидения-то везде были сделаны из одного и того же и оттого жутко холодные, их пришлось нагревать заново. Зато рядом стояли инфо-стенды с брошюрками, что помогало хоть как-то развлечься: я взяла одну и принялась внимательно вчитываться в то, где бельгийцы предпочитают проводить уикэнды. Где-то в без двадцати два наконец объявился патруль. Они подходили к каждому и спрашивали, зачем он здесь сидит. Кто не находился с ответом – того выкидывали. Когда очередь дошла до нас, я почти не соврала, сказав, что нам на первый поезд на Шарлеруа и что нам надо успеть на самолёт. Удивительно, но билеты у нас не спросили – поверили на слово. А на этот раз у меня вроде даже оранжевой краски на лице не было… В итоге группа поредела, сократившись примерно на треть. Что ж, меньше народу – больше кислороду, в котором, впрочем, и так недостатка не было.

Чем позднее (или раньше?) становилось, тем больше мы мёрзли. Наверное, специально, чтобы ожидающим жизнь мёдом не казалась, на станции открыли все двери. Постоянно казалось, что холоднее стать уже не может, но каждые последующие десять минут опровергали этот тезис. Когда я пошла в туалет, вылезать оттуда я не захотела. Вернувшись, я сделала Полу деловое предложение – переселиться туда. Да, это, конечно, не номер люкс с букетами роз на столах красного дерева, но температура перекрывала всё это с лихвой, по моему отмороженному напрочь мнению… Пола, однако, передёрнуло, и чтобы мне больше такие мысли в голову не приходили, он распотрошил свою сумку на предмет одежды. Мы поделили её напополам. В итоге, мой наряд состоял из (снизу вверх): красных босоножек, полосатых сине-зелёно-бежевых носков, серых мужских брюк в клеточку (которые постоянно с меня спадали, так что я держала руки в карманах, чтобы поддерживать их изнутри), чёрной мини-юбки в белый горошек, белого топика в чёрный горошек, двух белых футболок с принтом, чёрного пиджака и чёрно-зелёного платка-арафатки. В общем, я была прямо как с подиума высокой моды. Зато стало значительно теплее. Согревшись и снова повеселев, без десяти три я предложила сыграть в виселицу. Пол играть в неё не умел, так что я объяснила правила. Мы принялись играть. Первым висельником стала я – и на каком слове! Пол гнусно повесил меня на слове «плющ», чем жутко гордился. Ладно бы он просто выиграл и мы бы продолжали, но ему надо было поторжествовать! Тогда я обиделась и решила обломать его, загадав ему «ономатопоэйя», что он, конечно, не смог отгадать. Теперь обиделся Полц и сказал, что если я хочу играть нечестно и загадывать термины, то поделом мне, и, сдерживая рвавшийся наружу злорадный смех, загадал «монада». Слово я отгадала, что было, вероятно, ещё обиднее. Ну, зато я выпендрилась. Мы договорились играть впредь без сложных слов, но поздно – ущерб был уже нанесён. Пол, будучи повешенным в четвёртый раз, причём на слове «зяблик», в половину четвёртого сказал, что ему «надоела эта глупая игра». Внутри я хихикнула, но снаружи лишь пожала плечами и убрала бумагу с ручкой обратно. Мы сели спина к спине для пущего сугреву, Пол погрузился в анабиоз. Мне почему-то не спалось, так что я просто сидела и смотрела вперёд, где ничего не менялось. Единственное, что менялось – ощущения в моей левой ноге, она неумолимо затекала. Пока Пол дремал, я думала, что вот оно и подходит к концу, моё путешествие. Пять дней, какие-то более весёлые, какие-то менее. Пять дней, из них много минут потеряно зря, много испорчено заботами, беготнёй, недоговорками и скрытыми трениями. Пять драгоценных дней, во время которых я чувствовала себя упоительно живой, каждую, даже самую печальную или обидную, секунду. Я была благодарна за него – всем, а особенно моему товарищу по дороге – без него всего этого просто не было бы. Так что я втихаря достала коробку шоколадок, отыскала в ней последнюю Рафаэлло и положила её в карман пиджака. Я надеялась, что она не раздавится, когда Пол будет класть его в сумку. А потом я решила написать что-нибудь на прощание, в конце концов, письменная речь – мой самый явный талант, ею я могу выразить свои чувства лучше всего. Впрочем, с Полом это было так или иначе сложно – никогда не знаешь, что ему можно доверить, а чего лучше не говорить. Но написать я хотела всё равно.

В четыре часа семь минут я разбудила Пола тем, что встала, оторвала от одной из брошюрок страничку и ушла. Я думала посидеть в самом тёплом месте, но туда уже выстроилась очередь из турков. Стоять в ней мне не улыбалось, так что я поковыляла, с трудом удерживая на себе штаны, в угол между лифтами и закрытым на ночь магазином, куда я и забилась. Ручка быстро сновала по листку, покрывая его моим мелким чётким почерком школьницы с характерной странной буквой «в», которую многие принимают за заострённую восьмёрку. Я взяла за правило не перечитывать свои письма и открытки – я верю, что в них вложена часть меня, и если я их перечитаю, то их сила уйдёт из них, вернётся ко мне. Время за письмом летело быстро, так что в двадцать минут я даже не успела полностью написать всё, что хотела – но время уже поджимало, да и лист закончился. Я сложила его в несколько раз и сунула вслед за Рафаэлло, а потом похромала обратно, то и дело наступая на штанину. Пол был уже наготове, мы быстро взвалили на себя вещи и побежали к автобусной станции. На улице было даже немного теплее, чем на станции, что само по себе удивительно. Но нас уже ничто не могло поразить – полудохлые, мы встали в самый конец длинной очереди на автобус. Я мысленно отчитала себя – если бы я была менее сентиментальной, мы бы успели прийти пораньше и места бы были нам обеспечены. Сейчас же это было ещё большим вопросом, успеем мы сесть или нет – желающих было на удивление много, они повылезали из каких-то тайных щелей, как тараканы. Я закусила губу и стала молиться, чтобы мы поместились. Находясь в десяти людях от цели, я поняла, что наша песенка спета – багажное отделение было забито под завязку. Ещё один человек в обнимку со своим чемоданом смог-таки влезть, а дальше водитель сказал, что мест больше нет. Но прежде, чем мы успели удариться в панику, он сказал, чтобы все оставшиеся шли к другому автобусу. Туда мы и ринулись, и были первыми счастливыми обладателями бежевых билетиков из пористой бумаги, на манер тех, что были в обращении ещё во времена СССР. Автобус был тёплый, места мягкие. Я достала из кармана предпоследнюю шоколадку Риттер Спорт и съела, а бумажку бесстыдно сунула за откидной столик на сидении спереди. С опозданием в десять минут мы тронулись. Пока мы сидели на станции, в сон меня особо не клонило, но уютное тепло и мягкое покачивание способствовали дрёме. Я сказала, что всё раз всё в порядке, то можно и вздремнуть. И так и поступила. Не знаю, спал ли Пол, но я точно спала.

Проснулась я только на подъезде к Шарлеруа, не знаю, от чего. За окном было очень красиво – с одной стороны занимался рассвет, с другой – перемигивалось новогодне-ёлочной иллюминацией лётное поле. Мы выгрузились и зашли в аэропорт. Пол немного повозился с билетом, попытавшись воспользоваться self check-in, а потом, потерпев неудачу, как бы вспомнил, что зарегистрировался ещё в Риге. Я недоверчиво посмотрела на него – вроде как настолько заранее регистрироваться на полёт нельзя, но Пол был абсолютно уверен. В таком случае, ему надо было вставать в очередь улетающих, которая кончалась дверью в зал ожидания только для пассажиров. Это было прощание. Несколько неожиданно. Не было даже времени отдать ему его вещи, так что мне пришлось отдать ему конфетку и записку просто так, из рук в руки. Менее интересно, но хоть как-то. Мы неловко обнялись на прощание, и он встал в очередь на таможенную проверку. Я шла вслед за ним по мере того, как он продвигался в очереди – стенка, разделявшая чек-ин и очередь на досмотр была невысокой, примерно по пояс. Однако в двери пройти ему не дали – сначала проверили размер багажа, оказавшийся удовлетворительным, потом внимательно изучили бумажку с билетом и попросили подойти к стойке для регистрации. Я злорадно подумала: «Ага, я же говорила!». Пока Пол метался по всем стойкам, я бездумно шла за ним хвостиком – мозг просто отключался от усталости. Мы молчали – ведь уже попрощались, да и сил говорить не было. Наконец, все формальности были улажены. Пол снова встал в очередь, я снова шла параллельно, обходя препятствия в виде прощавшейся с возлюбленным слезливой школьницы и толстого мужика, махавшего платочком товарищу по распитию пива. Я нашла-таки силы сказать Полу ещё пару слов на второе прощание. Он сделал странное выражение лица и поднял одну бровь. Я бы обиделась, но в моём кататоническом состоянии я почти ничего не почувствовала. Потом он прошёл контроль и двинулся дальше, в дверь. Я развернулась и пошла к выходу: время для путешествия назад. Мои ощущения на тот момент описаны в «Postfactum».

Запись кончается на том, что я села на автобус, любуясь из окна разгоравшимся рассветом, вскоре незаметно растворившимся в дне. Доехав, я попрощалась с водителем и пошла на железнодорожную станцию, где мне пришлось двадцать минут ждать поезда до Брюсселя. Я старалась не заснуть – сон крадёт воспоминания, высасывает из них жизнь, притупляет их яркость. Но удержаться было сложно – после двадцати минут езды меня сморило, и проснулась я уже на Брюссель-Норд. Там я слезла с поезда, и, глянув на табло, помчалась что есть мочи на другую платформу – поезд на Лёвен отходил прямо в эту минуту. Я не знала, скорый он или нет, но была готова рискнуть. Я успела точь-в-точь. Поезд был не скорый, он останавливался на каждой малейшей остановке, так что мне даже пришлось спросить кондукторшу, точно ли он идёт до Лёвена. Но до Лёвена он шёл, в чём я убедилась, открыв глаза на очередной остановке и увидев знакомые здания. Я поздоровалась со своим городом, послала ему воздушный поцелуй и пошла на автобус, который меня благополучно довёз до больницы, от которой я и дошла до дома буквально за две минуты. Ох, и болели же плечи… Ключи, правда, пришлось искать долго, но я была даже рада – пока я не совсем дома, путешествие ещё не кончается. Но вот ключи нашлись, и я вернулась, совсем вернулась.

А потом было самое-самое начало этой гигантской записи, самого большого, что мне когда-либо удавалось написать. Но я закончила эту работу. А в позапрошлое воскресенье последние остатки Амстердама утекли грязно-оранжевой струйкой в сливное отверстие, когда я мыла голову. Мне даже почти не было грустно. Я пережила это второе путешествие в Амстердам и смогла облечь его в слова, что-то подретушировав, что-то исказив, выкинув по ходу дела, скрепя сердце, множество ненужных, но дорогих памяти деталей, которые, наверное, теперь так и умрут, незаметно сотрутся, забракованные мной для вечности. Я записала основное, построила крепкий скелет, по которому можно будет восстановить главное. Во всяком случае, я на это надеюсь. Вот оно, передо мной, как на ладони, сложенное из твёрдых кирпичиков букв, уже не живое, не трепещущее, но оно таким было. Такое непохожее на день до него, и ещё один до него – такой странный, очень похожий на сон. Будто и не было всего сказанного тогда, всего сделанного тогда, будто не было поющих звёзд, ночного стаптывания ног в Кессель-Ло и лежания около огнетушителя. Это было так странно, что не могло быть правдой. Но это было, всё было… Но уже прошло. И так и должно быть.

Games that never amount to more than they're meant (заметки об Амстердаме - 6)

2009-05-18T09:29:07Z

В тот вечер Пол был особенно мрачен. Я не могла решить, чего бы мне съесть, и из-за этого мы препирались. Он хотел в Макдональдс, а мне хотелось чего-нибудь поинтереснее. Мы шли уже по самому центру, когда вдруг он сказал что-то, какое-то маленькое и не очень относившееся к делу замечание, которого я даже толком не помню, но оно вдруг решающим образом переполнило чашу моего терпения. Я резко ускорила шаг. В центре легко затеряться – народу там много, переулков и двориков тоже. Я легко лавировала в толпе, всё ускоряясь и ускоряясь. Так бы мы и разминулись, если бы, по счастливой случайности, буквально в нескольких метрах не оказалась забегаловка, торговавшая воком на вынос. Китайскую еду я всегда любила. Так что я зашла туда, где меня и нагнал Пол. К счастью, он удовлетворился ответом «Просто так» на вопрос «Почему ты убежала?». Я и сама уже не понимала, почему, и раскаивалась, тем более, что забегаловка была просто доверху полна людьми, к кассе я протискивалась с громадным трудом, едва не сплющившись по ходу дела. Я боялась, что теперь мы застрянем здесь на весь вечер, потому что очередь была просто гигантской, а приготовителей пищи только двое. Но фаст-фуд всё же оправдал своё название – несмотря на поистине монструозное количество клиентов я получила свой заказ минут через десять. Правда, сколько ещё до кассы пришлось ждать… Наверное, через полчаса мы были снова на улице. Полу хотелось не просто в какой-нибудь Макдональдс, а в двухэтажный. Мне смутно припоминалось, что мы с Сассем и Димой вроде бы ели на втором этаже в конце Дамрака в чём-то подобном, но я не была уверена, что это был именно Макдональдс. Но на всякий случай мы туда прошлись. Двухэтажным был KFC, а соседний Макдональдс был обычным. Тогда мы пошли проверять параллельные улочки, и Пол поражался тому, что, когда не нужно, Макдональдсов пруд пруди, так, что поражаешься, откуда их столько, но только ты начнёшь их искать, как они разбегаются в разные стороны и их не оказывается. Таким образом, мы вышли к станционному филиалу. Он был забит до отказа, и я неловко чувствовала себя с моей картонкой вока в руках, стараясь скрыть её по возможности. Пол попросил найти место, которого, кстати, не было. Только я ему это сообщила, как за одним из столиков освободилось три места. Конечно, это был не диванчик и мы соседствовали с какой-то шумной компанией, но выбирать не приходилось. Мы сидели и ели каждый свою еду, и говорили. За время путешествия у нас успели накопиться какие-то недоговоренности, и, наверное, в тот вечер был апофеоз. Поначалу, слова шли трудно. Мы так ни о чём толком и не поговорили, но почему-то после того, как мы по крайней мере попытались, стало намного легче. Трудно сказать, почему именно.

В гораздо более светлом настроении мы вышли на улицу и решили на прощание полакомиться маффинами. Любимых Полом брауни не было. Прямо на месте есть было неинтересно. Это был наш последний вечер в Амстердаме, и мы решили попрощаться с проститутками. Мы пошли в квартал Красных Фонарей, встали там у мостика, напротив нашего любимого трио, и съели наши маффины, вкусные, как всегда. Я достала из сумочки последний косяк, так и не использованный прошлой ночью. Пол отказался, так что я курила одна, выпуская белые клубы в быстро темнеющее небо. Мы придумали имя для нашей любимицы – самой весёлой и обаятельной из троицы, к которой однако, почему-то, подходили реже всего. Её зовут Джерри, она дочь американского эмигранта-хиппи и чистокровной голландки. Её любимый фильм – Мулен Руж. Она пьёт кофе и читает газеты по утрам. В юности она лежала в нарколечебнице (спеллчекер знает даже кумысолечебницу, но не нарколечебницу!) и у неё плохие отношения с мамой, у которой испортился характер из-за жизненных неурядиц. А красивая кореянка, которая сидит на высоком стуле и постоянно говорит по телефону, на самом деле хочет стать актрисой и наговаривает вечерами свои роли, пребывая в витрине. Её сутенёр – пони, у него подковы из дутого золота. Она попала в проститутки из-за любви к конному спорту. Это и многое другое мы придумывали, стоя у отсвечивающего красными, синими и розовыми огоньками канала, и даже идя обратно. На одной из улочек, ведущих к Дамраку, нас окликнул на старательно выговариваемом русском какой-то мужчина с порога одного из заведений. Мы едва не подпрыгнули и обернулись. Над головой окликнувшего горели буквы Moulin Rouge. Но это было совсем в другом месте, и этот мужчина явно был моложе и худее килограмм на двадцать того охранника, что зазвал нас вчера. Неужели мы теперь предмет сплетен в квартале Красных Фонарей? Мы поёжились и ускорили шаг. Изначально мы хотели поехать обратно в хостель на трамвае, но, так как мы проснулись в семь вечера, для нас время шло совсем иначе. Мы не отдавали себе отчёта в том, что уже полночь и общественный транспорт перестал ходить. Во всяком случае, до тех пор, пока не пришли на станцию и не убедились в этом. Другого выбора, кроме как идти пешком, нам не оставалось. И мы шли.

Мы развивали истории и жалели о том, что не сходили на выставку фотографий – её реклама со снимком Мерлин Монро была развешена по всему городу. Мы подумали, что могли бы сходить завтра с утра, прямо с сумками. И, конечно, не сходили. По дороге мы даже наткнулись на то место, где выставка проходила. Оттуда мы снова свернули на какую-то параллельную улицу, мостик над её каналом освещался маленькими звёздочками иллюминации. Пол рассказывал про книгу «Американские боги», мы плутали по дворам, улочкам и закоулкам, карта не покрывала эту часть города и была практически бесполезна. Прохожих в такой час тоже почти не встречалось. Одного мы встретили на какой-то площади, около которой нам вслед долго и настойчиво сигналило такси. Тот сказал нам идти строго прямо. В итоге мы вышли к заводу Хайнекена, где были снова вынуждены спросить дорогу. Добрый велосипедист указал нам путь. Он лежал через парк, в котором мы несколькими минутами ранее встретили психически неуравновешенного человека. Впрочем, тот уже ушёл своей дорогой. Мы было хотели спросить для уверенности дорогу у девушки, шедшей нам навстречу, но она оказалась не местной. А ещё она жутко нас испугалась, едва не тряслась, будто мы бандиты или насильники. Впрочем, мы уже и так узнавали места, так что в её услугах настоящей нужды не было. Пробило два ночи, хотелось спать, но истина дороже всего – мы хотели выяснить, пользуется ли кто-нибудь законом, разрешающим секс в парках. А прямо около нашего отеля как раз был парк! Неподалёку от входа мы заметили что-то весело распивающую компанию и заподозрили их в планировании оргии, но никаких доказательств этому, увы, не нашли. Мы двинулись дальше, вслушиваясь в звуки вокруг. Тишина. Мы стали идти поближе к деревьям. Я даже спросила «Is anybody having sex around here?», но даже если кто-то им и занимался, то решил себя не выдавать. В целом, парк оказался на удивление маленьким. Мало того, что он был очень узким, скорее нечто вроде аллеи, ограждённой с обоих сторон, так он был ещё и не очень-то длинный. В общем, эдакий сплющенный сквер. Мы были разочарованы. Поднимаясь в номер, мы беспокоились, сработает ли ключ, заранее злорадствуя, что теперь англичанам придётся вылезать из тёплой постели и нам открывать, но ключ на удивление сработал. В номер мы ввалились в полной темноте, оглашаемой случайным похрапыванием. Пол хотел зарядить свой телефон, так как он был на грани голодного обморока, но единственная известная нам розетка у двери была занята. Я на всякий случай попробовала ощупать стены на предмет их наличия, но это ни к чему не привело. Поэтому будильник было поручено поставить мне. Что я сделала нехотя – просыпаться первой всё же большая ответственность. Я подождала Пола, пока тот вернётся из душа, чтобы открыть ему дверь, впустила его, и мы легли, практически моментально провалившись в сон.

Утро началось с шороха, стука и голосов уже ненавистных для меня к тому моменту англичан. Впрочем, вся их возня особо не мешала мне спать, я вообще крепко сплю. Когда они, наконец, закрыли за собой дверь, я украдкой глянула на часы. Семь минут до сигнала. Я вздохнула и тихонько отключила будильник. Какая разница, я всё равно уже проснулась. Подремлю немножко и встану. В четверть десятого, время, в которое мы договорились встать, мобильный Пола, несмотря на критическое состояние, ожил и тоже чего-то там такое пропищал. Пол отключил его и снова откинулся на подушку. Я разумно заключила, что раз он не встаёт, хотя проснулся, то и я могу поваляться. В итоге мы встали за пятнадцать минут до чек-аута, пропустив завтрак. Мы быстро собрали вещи и договорились встретиться на ресепшене.

Я пошла в душ, который там был преотвратительный. Сначала он долго не мог нагреться, так что я стояла под ним, содрогаясь. Потом он вдруг резко стал горячеть, да так, что через буквально минуту можно было ошпариться. Как я ни крутила краны, добиться температуры, пригодной для нормального мытья, я не смогла. Выключив душ, я вспомнила, что забыла взять с собой полотенце. Пришлось мне вытираться собственной юбкой, она всё равно чёрная, на ней незаметно. На чекауте мы стали свидетелем сцены, в ходе которой опоздавшая, как и мы, на завтрак, девушка требовала еды, потому что, мол, у неё и её друзей это всё как-то случайно получилось. И требовала она с таким апломбом и полным сознанием своей правоты, что становилось жутко. Жутко стало и ресепшенистке. Обычно в таких случаях ничего не дают всё равно – пропустили значит пропустили – но работница даже нашла где-то завалявшуюся пару яблок. Требовательная девушка сморщилась, но яблоки приняла, и обиженно потопала обратно. Когда пришла наша очередь, девушка с ресепшена уже была вся в расстроенных чувствах и потому неприветлива. Мы взяли ещё по баночке колы и пакетик вафель и ушли. Вафли мы поделили напополам, а колу выдули сразу.

День для автостопа был аховый – пасмурно, накрапывал мелкий дождик. Мы понадеялись, что людям станет нас жалко и они будут нас нарасхват подбирать. Взвалив вещи на плечи, мы пошли искать Музеумплейн, с остановки у которой отходил нужный нам автобус под номером триста шестьдесят семь. Мы вертели карту в руках так и эдак и дошли-таки до парка, в землю которого была врыта табличка «Музеумплейн» с картой этого самого плейна. По идее, остановка и всякая транспортная активность находились на другой стороне парка, куда мы и поплелись, додумывая историю про Джерри. Но на расписании остановки нужный нам автобус обозначен не был, хотя она имела точно то название, которое нам и было нужно. Мы заподозрили ресепшенисток в недобрых намерениях, но решили всё же у кого-нибудь спросить для верности. Жертва, намеченная Полцем, оказалась туристом. Мы пошли обратно в поисках амстердамцев. Добродушная женщина сказала, что на Музеумплейн не одна остановка, и указала ещё как минимум три. Пожелав нам удачи, она ушла. А мы остались с выбором. Для начала мы пошли к остановке прямо напротив какого-то большого здания, собственно, откуда мы и пришли изначально. Мы прошли мимо длиннющей, опоясывавшей квартал очереди в музей Ван Гога. Жуткое зрелище. Нужного автобуса на той остановке тоже не было. Карта, находившаяся там же, тоже нам особо не помогла. Спрашивать про остановку триста шестьдесят седьмого автобуса не имело смысла – в родном городе-то не знаешь, где большинство автобусов останавливается, а, судя по номеру, этот маршрут был не особо популярен. Мы стали напряжённо думать, как же поступить, и решили всё же проверить две другие остановки, прежде чем начнём думать о других вариантах.

Следующая проверенная нами остановка была попаданием в яблочко – триста шестьдесят седьмой автобус действительно здесь ходил, в хостеле нас не обманули. Но вот вопрос – в какую сторону нам ехать? Приехавший автобус разрешил наши сомнения – он шёл к Центральной станции, следовательно, нам нужен был обратный. Тот появился минут через пять, и, судя по всему, конечной остановкой имел аэропорт. Ехать нам оказалось недалеко, что меня немного разочаровало: люблю кататься в автобусах. Мы вышли на Oude Haagseweg, как нам и посоветовали, и оказались посреди какой-то жуткой глухомани. Несмотря на то, что здесь пролегала вполне приличная асфальтовая дорога, не было ни одной машины, что в одну, что в другую сторону. Мы пошли вперёд, недоумевая, где же здесь должна находиться трасса. Пройдя метров сто-двести, мы услышали отдалённое жужжание машин, а вскоре завиднелась и сама автострада. Машины так и сновали по ней. Пол нахмурился и сказал, что это не очень-то хорошо – в таких местах машинам останавливаться запрещено. Но это-то ладно, хуже того было то, что трасса пролегала где-то по правую руку от нас, через какие-то поля, дорожки и домишки. Пока что было неясно, как к ней выбраться, и мы решили пройти ещё немного – что нам ещё оставалось? Дорога сделала изгиб и начала приближаться к заветной трассе, а мы тем временем обсуждали коварный план кореянки по захвату мира и интересовались у окрестных кустов тем же, чем интересовались вчера у парковых. Те из солидарности оставались немы к нашим воззваниям. Через некоторое время мы вышли к перекрытой шлагбаумом дороге с табличкой «Только для автобусов». Дорога выглядела так, будто вела к секретной базе. Впрочем, она раздваивалась, и одно ответвление шло как раз к трассе. Мы перелезли через шлагбаум и пошли по пресловутому ответвлению, хотя на базу заглянуть было бы безусловно интересно, но не в тот раз. Было очень сыро, мои босоножки промокли и из красных стали какими-то бурыми. Машины проносились мимо с какой-то дикой скоростью, голосовать было страшновато. Пол никак не мог найти отрезок, которым мог бы удовлетвориться.

Наконец мы встали неподалёку от какой-то развилки. Наступил решающий момент. В первый раз в своей жизни я буду автостопить! Пока что ничего торжественного я не чувствовала, я стеснялась своей совершенно неуместной короткой юбки, было промозгло и вообще страшно. А вдруг здесь всё же нельзя стоять? Но времени на сомнения не было. Надо было действовать. Я встала в целях грамотного пиара перед Полцем и вытянула руку с отставленным большим пальцем. Кстати, он у меня почему-то далеко не отгибался. Может быть, от холода. Полу даже пришлось его отгибать механическим способом, чтобы всё же было ясно, чего мы хотим. Машины проносились мимо. Некоторые вовсе не обращали на нас внимания – их было большинство. Другая большая часть состояла из тех, кто на нас просто смотрел – с недоверием ли, с любопытством ли. Наконец, были единицы тех, кто делал какие-то жесты. Кто-то показывал в какую-то сторону, кто-то отрицательно скрещивал руки, кто-то мотал головой. Мои запасы уверенности быстро истощались, а у меня её изначально особо-то много не было. Очевидно, Пол чувствовал примерно то же самое. Мы решили сойти с непосредственно трассы. Немного впереди дорога раздваивалась, вернее, к основной трассе шёл дугообразный выезд. Мы решили встать где-нибудь на выезде. Не то чтобы я когда-нибудь раньше слышала, что нельзя голосовать на самих трассах, но это казалось мне логичным, так что я почувствовала некоторое облегчение, когда мы заняли свой пост на боковой дороге, и голосовала с большим энтузиазмом, чем прежде. Не очень долго, впрочем. Машин проезжало не так уж и много, но вполне достаточно. Водитель одной из них (кажется, это была женщина), проезжая мимо нас, показал нам фак. Это несколько обескуражило меня, хотя было довольно-таки забавно. Время шло, машины ехали, а мы всё так же стояли у обочины. Мы начинали подмерзать, а те небольшие крупицы уверенности, что ещё оставались, всё таяли, таяли… Я видела три варианта дальнейших действий: или стоять и ждать дальше, или пойти в другое место, или сесть на автобус и попытаться добраться до автобусного вокзала, возле которого я видела специально обозначенное место для автостопперов ещё в первый приезд. Впрочем, долго выбирать нам не пришлось. На удивление, одна машина взяла и затормозила и медленно съехала к обочине. Мы трусцой помчались к ней. За рулём сидел турок. Мы сказали, что нам нужно в Брюссель, но мы будем рады любому расстоянию, которое нас к нему приблизит. Он сказал, что едет в Амстердам. Мы с Полом переглянулись. Стоять дальше не хотелось отчаянно, хоть кто-то наконец остановился… Но в Амстердам нам вроде как и не надо было, как назло. Оценив наш промокший вид, грустные лица и нерешительность, с которой мы стояли и думали, что делать, он твёрдо сказал нам, чтобы мы залезали. В этом месте мы всё равно ничего не поймаем, а он мог бы нас сбросить в месте, специально для этого отведённом. Тем более, там неподалёку вокзал, где мы могли бы выпить чаю и согреться. Таким образом, без нашей особой на то воли, пришёл в исполнение вариант под номером три.

В машине было блаженно тепло. Я села рядом с водителем, Пол – на заднее сиденье. Мы пристегнулись и поехали. Первую часть дороги мы знакомились, он рассказывал про свою родину и как он по ней скучает, мы – про то, как мы здесь отдыхали и как прекрасен Амстердам, а также кто мы и откуда. Разговор шёл на ломаном английском. Потом, когда обнаружилось, что я говорю по-нидерландски, мы вдруг перешли на него. Водитель начал повествовать о том, как хотел быть агрономом, а пришлось стать информатиком, но всё равно по специальности он не работает, что было, в принципе, видно по машине – не первой свежести и достаточно замызганной. Я не знала, как и перевести разговор обратно на английский – Пол-то понимал только отдельные слова из разговора. Неудобно как-то. Но турка было не угомонить, он рассказывал про свой собственный опыт путешествия автостопом и подробно расписывал, что нам надлежало делать. После обязательного, по его мнению, распития кофе следовало взять кусок картона и написать на нём наш пункт назначения. Впрочем, сразу «Брюссель» туда, может, писать не стоило – вряд ли кто остановится. Для начала, как он прикинул, нам стоило доехать до Бреды, а так как это пограничный город, то оттуда будет уже легко поймать попутку до Брюсселя. Туда будет несложно добраться, так как это крупный город, а сегодня воскресенье – все возвращаются домой. Кто-нибудь да захватит нас с собой. Потом он всё же согласился перейти на английский и Пол рассказывал ему про спейскейки. Водитель, проехав мимо места для автостопперов, показал нам его, сделал круг из-за дорожных работ и высадил нас около вокзала. Полные благодарности, мы выгрузились и зашли внутрь.

Внутри я рассказала любопытному Полу, о чём у нас с турком была беседа, в особые детали вдавшись насчёт того, как нам ехать дальше. Он согласился. Тогда мы стали искать газетный киоск или что-нибудь ещё в этом роде, имеющее отношение к бумаге – словом, место, где можно разжиться картоном. К счастью, зачем-то на автобусном вокзале был канцелярский магазин. Его-то нам и надо было. После придирчивого выбирания мы взяли внушительных размеров конверт из плотной бумаги и пачку маркеров: два чёрных, синий и красный. Со всем этим богатством мы пошли в Бургер Кинг и сели за столик у окна, на котором был наклеен плакат об использовании салфеток, где утверждалось, что тот, кто берёт больше десяти салфеток – вор. Мы заказали еду и с аппетитом её умяли. Ещё бы, завтрак-то мы пропустили. После еды мы сели за создание нашего шыдевера. С одной стороны предполагалось написать «Бреда», с другой – «Брюссель». Решили начать с Бреды, она короче. Никому не хотелось создавать пробную надпись – а вдруг напортачишь? Я осторожно спросила, хороший ли у Пола почерк, и, получив отрицательный ответ, поняла, что пытаться придётся мне. Я на глаз разделила конверт на пять частей, на каждую по букве, и начала выводить их, сначала просто тонкие линии, которые затем должны будут быть обведены и закрашены. Пол посмотрел на мои намётки и завопил, что это ужасно и что надо совсем по-другому. Я пожала плечами и дала маркер ему – мне же меньше работы. Буквы Пола были огромные и тощие. «Е» посредине Бреды вышла маленькая и кругленькая, как пышечка, очень милая. А вот конечное «а» плохо поместилось. Оно было похоже на хиппующего подростка-акселерата в джинсах-клёш. Но в целом было вполне читаемо. Так что мы занялись обводкой и закраской. Пол обводил буквы чёрным, я заштриховывала красным, а кругленькую малышку «е» мы закрасили сплошняком синим, что придало надписи сходство с логотипом Евролайнс. При упоминании о Евролайнс Пол вспомнил, что ему надо бы купить билет из Риги до Питера. Тут рядом как раз был их офис. Я не была уверена, что купить билет на нужный ему рейс можно из Амстердама, но лучше попробовать, чем сомневаться. Билетная касса была прямо за нашим окном, через автобусную площадку. Пока Пол ходил узнавать про финальную часть своего возвращения на родину, я пожалела свою недоношенную надпись и принялась её дорабатывать. Заглавная «б» была крупной, так что её я просто грубо заштриховала, а размер остальных букв позволял сделать их полностью красными. Подошедший Пол скептически хмыкнул. Я пошла в канцелярский за новым конвертом, чтобы написать на нём «Брюссель». Никаких удобоваримых сокращений к этому городу мы не придумали, так что разделили название и написали в два этажа, закрашивая буквы попеременно синим и красным. Готовый плакатик мы спрятали Полу в сумку, а с двухсторонней «Бредой» мы пошли ловить попутки.

Погода улучшилась: морось прекратилась, выглянуло солнышко. Было не жарко, но и не холодно тоже. Парней, которые голосовали ещё когда мы проезжали мимо с турком, уже не было. Это нас ободрило. Зато там были две девушки, с которыми мы поздоровались. Они ехали в Гронинген, что было в другую сторону, так что мы друг другу не мешали. Встав чуть поодаль от девушек, мы приступили к делу. После еды и на солнце это было гораздо веселее. Я бодро держала плакатик, мы посматривали на проезжающие машины. Наш плакатик был гораздо более привлекателен, чем тот, что был у наших соседок. Он был большой и цветной! Но ситуации это особо не меняло – ни у нас, ни у них не клевало. Максимум, чего мы удостаивались – кивков и улыбок. Некоторые водители отчётливо внимательно смотрели на нашу табличку, но всё равно проезжали мимо. Мы стояли так минут пятнадцать-двадцать, когда наскучило стоять просто так и Пол попросил девушек нас сфоткать. А заодно, когда пошёл забирать фотоаппарат, решил выведать их грязные секреты. Я стояла на страже, но машины всё равно не останавливались. Вернувшись, Пол поделился информацией – девушки из Германии, они уверены, что мы уедем достаточно быстро, так как с ними стояли парни, ехавшие, как и мы, до Бреды, и их скоро подобрали. Девушки пришли минут за десять до нас и желают нам удачи. А ещё он признал, что моя надпись с расстояния была разборчивее, и мы перевернули конверт так, чтобы демонстрировать её. Я внутренне торжествовала.

Мы продолжили стоять, без особого успеха. Но я всё равно чувствовала себя увереннее, чем ранее утром. Тут девушки собрались и пошли куда-то в другом направлении. Они распрощались с нами и ещё раз пожелали удачи. Мы остались в гордом двоеночистве. Несмотря на отсутствие результатов до того момента, мы были твёрдо намерены испытать на себе самый дешёвый метод путешествия (пешком – второе после автостопа, потому что на еду для поддержки сил много тратиться придётся). Мы бы так и стояли до победного конца, если бы к нам не подкатил дедушка, выгуливавший таксу. Убедившись, что мы понимаем по-нидерландски, он сказал, что мы зря тут стоим, если хотим ехать в Бреду. Эта дорога, мол, ведёт на восток, а нам надо на юг, и, будь он на нашем месте, он бы пошёл к Утрехтскому мосту. Это в двух километрах отсюда, и там машины точно едут в нужном нам направлении. Единственное, чего он не знает - есть ли там, как здесь, специальное место для голосования, но он бы всё равно нам порекомендовал передвинуться туда. Я ещё раз переспросила для уверенности, как туда идти, и поблагодарила его. Потом я изложила ситуацию Полу, и мы решили рискнуть – клёв на нашем месте был однозначно захудалым. Как раз когда мы уходили, откуда-то взялся дядька в костюме и с оранжевым рюкзаком, и встал на освободившееся место. Ему тоже надо было в Гронинген. А мы пошли до моста.

Первым делом надо было перейти через реку Амстел. Вся трудность этой задачи была в том, что реку мы нигде не видели. Так что я, со своим рюкзаком и обвешанная сумками, помчалась вслед за переходившими дорогу в неположенном месте полицейскими, переваливаясь на ходу, как пингвин. Полицейские, услышав о реке Амстел, впали в ступор. И только когда я сказала, что мне вообще не она нужна, а Утрехтский мост, они дружно протянули «А-а-а-а!» и сказали, что я, вероятно, говорю об Амстелском канале. Какая разница, всё равно и там и там вода, и оба длинные и узкие. Канал лежал метрах в ста впереди, за железнодорожным мостом, а как идти дальше, я знала. На удивление быстро мы дошли до зелёных металлических перил, на которых виднелась белая надпись «Utrechtsebrug». Мы пришли. Но в этой мешанине светофоров и пешеходных переходов голосовать точно было невозможно, так что мы перешли через мост. Это уже больше походило на правду – было видно, что мы у самой черты города, впереди простиралась только дорога, обрамлённая подлеском. Мы прошли ещё немного, перешли через развилку и возобновили прежнее занятие.

Это была одна из самых забавных частей путешествия – ловля попутки на выезде из Амстердама. Первые полчаса мы просто стояли. Потом мы заподозрили, что дедушка нас обманул, но всё равно решили ему довериться, потому что идти назад было попросту лень. Когда поток машин иссякал на короткое время, мы разрабатывали детали истории Джерри и отмечали удивительное сходство соседнего знака с лицом ниндзи. Потом мы стали улыбаться, полагая, что это создаст нам более позитивный имидж и соблазнит водителей взять нас к себе. Улыбаться нам стали значительно чаще, и несколько раз просигналили в знак поддержки, но брать – не брали. Многие сочувственно кивали головой или разводили руками. Некоторые снова делали магические пассы руками, смысл которых был нам неясен. Один водитель перегнулся через пассажирское сиденье, чтобы получше рассмотреть нашу табличку. Мы заметили ужасающее количество машин с детьми, они составляли буквально 60% от общего количества.

Особенно нас возмущали одинокие мужчины, которые нас не брали, и молодые девушки, едущие одни – у них у всех было выражение лица как под копирку, сосредоточенное и угрюмое. И они нас игнорировали. Машины с афроголландцами тоже были не очень приятными – их пассажиры смотрели на нас весьма косо, будто они не негры, а китайцы. Один из проехавших сделал какой-то странный жест: тыкал пальцем вниз, под своё сидение. Мы с Полом переглянулись и другого истолкования сему кроме «отсосите» не нашли. Кажется, потом нам ещё кто-то показал фак. Но большей частью мы встречали сочувствие, что уже было утешительно. По истечении первого часа мы начали ныть и заклинать водителей всем святым, чтобы они нас взяли, расточая щедрые посулы. Увы, они нас не слышали. Тогда Пол обозначил необходимость обнажить мои прелести, на что я ответила однозначным отказом. Но попробовать снять верхнюю одежду я решилась, несмотря на прохладу. Я забыла упомянуть, что, так как погода была неважная ещё когда мы выходили, я попросила у Пола что-нибудь тёплое, и он одолжил мне свой пиджак. Я немного напоминала в нём пугало огородное, и, вероятно, особого доверия не вызывала. Минут пятнадцать, подтвердивших бесполезность моей жертвы, я без пиджака выдержала, но не больше. Тогда мы стали думать дальше, как повысить нашу привлекательность. Пока я стояла и голосовала, Пол утащил табличку на доработку: в законченном виде вместо изначального «Breda» надпись гласила «With love to Breda» с пририсованным смайликом. Я пририсовала цветочек синим маркером для пущей эстетичности. Обновлённый плакатик имел успех, но не совсем такой, на какой мы рассчитывали – люди радовались, глядя на него, но нас не брали. От отчаяния мы даже было принялись танцевать, но долго продолжать не стали – во-первых, всё же было постеснялись, а во-вторых, нам самим было от этого так смешно, что мы не могли держать табличку или палец прямо, делая это. Время от времени нам приходилось уворачиваться от машин, едущих с боковой дороги.

Прошло два часа, но мы стояли твёрдо и надежды не теряли. И, вероятно, испытав нашу решимость и найдя её удовлетворительной, Вселенная наконец послала нам машину. Мы не поверили собственным глазам поначалу, но моментально ринулись к ней, оставив сумки лежать у обочины. Остановившийся сказал, что до Бреды он, к сожалению, не едет, но может докинуть нас немного ближе к ней – сам он ехал в Утрехт. Мы не возражали, главное для нас было наконец-то тронуться с места. Так вот мы сели в машину к Стефану (предварительно метнувшись кабанчиками за вещами, конечно). Всю дорогу мы общались на английском, но разговор всё равно вела преимущественно я. Как только мы погрузились, мы обратили внимание на интересный интерьер машины. Стефан ехал не один, на пассажирском сидении рядом с ним сидело трое плюшевых мишек. С зеркала свисали чётки, на панели у лобового стекла были всякие ракушки, веточки и картинки бодхисаттв. В общем, он был буддистом (на это указывало всё, кроме плюшевых мишек). Он сказал, что обычно не подбирает людей, но в нас ему что-то понравилось. Я решила, что это наверняка благословение моего дяди-буддиста, существованием коего я похвасталась. Стефан рассказывал нам о своём родном городе, единственном в Голландии, в котором в Средневековье устраивали справедливый суд над ведьмами, то есть, никто в ходе расследований виновным признан не был. Рассказывал, что стал буддистом пять лет назад, после смерти сестры, и очень доволен своей жизнью. В Утрехт он ехал к своей подруге-шизофреничке и надеялся обратить её полностью в буддизм, в котором сам нашёл такую опору. Его девушка была из Берлина, они познакомились год назад на одном из лагерей. Она интересовалась суфизмом, это было интересным совпадением. Он сам недавно вернулся с персонального ритрита. В Амстердаме он был тоже по делам буддизма – жил в санге, буддийской коммуне. С энтузиазмом рассказывал о скором визите Далай-Ламы в Голландию и выражал сожаление по поводу возмутительного поведения китайцев в Тибете. Пока мы болтали на религиозные темы, Пол молчал. Только под конец он снова включился в беседу, когда мы стали обсуждать Петербург и где наш новый знакомый нас высадит. Он предложил высадить нас у железнодорожной станции, но мы сказали, что предпочли бы где-нибудь ближе к дороге. Тогда он довёз нас до заправки и посоветовал поговорить с людьми здесь, может, кто-то из них как раз ехал до Бреды. Мы очень тепло распрощались, и он уехал. А мы бросились друг друга поздравлять с первым настоящим проездом автостопом, хоть далеко мы и не уехали.

Порадовавшись всласть, мы решили зайти на заправку, поискать чего-нибудь вкусненького, чтобы отметить. Избранным продуктом стала пачка Рафаэлло. Затем я заметила коробку мини-шоколадок Риттер Спорт с семью начинками, вспомнила, как часто ела их в Эстонии. Меня охватила ностальгия, и я взяла и их. Мы отошли к столику и стали уплетать Рафаэлло, но много съесть не смогли: жутко захотелось пить. Пол купил запить шоколадное молоко, однако оно делу не помогало. Тогда я пошла за водой. С водой Рафаэлло пошли веселее, но всё равно хотелось чего-нибудь менее сладкого. Так что мы купили по сэндвичу, я с курицей и кусочками ананаса, а он с салатом из морепродуктов. Сэндвичи продавались в коробках, порезанные надвое. Съев первую половину своего бутерброда Пол хитро сказал, что как-то хочется разнообразия. Я милостиво согласилась поменяться, на что он сказал «Ну, если ты настаиваешь…». Я сказала, что если он будет выпендриваться, то делёж отменяется. Мы молча обменялись бутербродами. В принципе, ни один из не был особо вкусным – они были какие-то пресноватые. Но это хотя бы было сытно. Потом мы съели ещё по паре Рафаэлло, полюбовались на видеотеку заправки, где блокбастеры соседствовали с порно, почитали заголовки журналов в духе «26-летняя работница полиции убила своего турецкого любовника» (Пол поразился, что я знаю на нидерландском слово «любовник». Я задумалась и сама удивилась, насколько часто мне приходилось его слышать. А ещё говорят, что Европа благонравная) и, наконец, решились ехать дальше. Мы вышли со стоянки и встали у обочины, снова с нашей табличкой. Первая проехавшая машина содержала в себе пару пенсионного возраста, воззрившуюся на нас с беспричинной ненавистью. Мы поёжились, но продолжили дежурство. Не прошло и пяти минут, как одна из машин затормозила. Мы спросили, куда едет водитель, тот начал путаться с gps, но в конце концов подтвердил, что движется в нужном нам направлении. На сей раз была очередь Пола сидеть впереди.

Keep on pretending it's alright (заметки об Амстердаме - 5)

2009-05-18T09:14:59Z

Мы потягивали коктейль и обсуждали свою расчудесную карму, которая не позволила нам попасться в лапы к блондинке, хотя мы были буквально на краю пропасти. И тут в дверном проёме мы заметили знакомую парочку. Да это же бритый мужик и бурёнка! Всё было одинаковым, вплоть до музыки и света. Словом, программа шла по кругу целую ночь. Мы невольно посочувствовали выступающим и решили не обращать внимание на въевшееся в их лица уныние. Что уж там, всё ясно. На сей раз у нас с бритым мужиком возникло полное взаимопонимание. Всё время представления мы друг другу улыбались, во время очередного театрального изгибания он подал мне руку, и в одном месте номера даже поманил меня, что меня здорово напугало, но к счастью, это оказалось просто так. В Полце он также принял участие, и какой-то промежуток времени тыкал в него пальцем, даже сказал «You!». Мы остались в недоумении насчёт того, чего ему от нас было нужно. Пафоса и наигранности в действе не убавилось, зато с близкого расстояния мы могли убедиться, что все демонстрируемые части тела актёров были настоящими, включая пресловутый впечатляющий пенис, который, как и час назад, был в полной боевой готовности. Что бы мужику с ним не приходилось ради этого делать, наверняка потом было жутко больно. Что ещё было видно теперь, что не бросилось в глаза поначалу, так это то, что выступающие во время шоу тихонько переговаривались. Причём с такими лицами, будто на кухне общаги чай пьют. Что-то такое мирное и бытовое сквозило в этом, в то время, как они задумчиво осуществляли известные телодвижения (fucking там всё же был, но он не радовал), что диссонанс резал глаза бензопилой «Дружба». Наконец, и их выступление кончилось. Мы помахали даже не запыхавшейся парочке на прощание и затаили дыхание – как-то очень уж быстро прошёл час, казалось, будто мы ничего толком и увидеть-то не успели. Да и вылезать на холод как-то не очень хотелось. Полц было предложил посидеть ещё, но я сочла это плохой идеей. Вот если бы мы могли затесаться в общую массу народа… Но мы, все такие из себя божьи одуванчики и заблудшие оленята, к сожалению, в контингент не вписывались, так что, после микрофонной просьбы очистить помещение, нехотя тронулись.

Вечерняя прохлада почти не чувствовалась, наверное, потому что я была под хмельком. Обычно мне немного надо, чтобы опьянеть, но сейчас я себя пьяной почти не чувствовала, так, слегка навеселе. Пол тоже был в нормальном состоянии, но тем не менее, оба, выйдя из дверей, уверенно куда-то зашагали. Причём куда – неясно. Просто шли вперёд, ни капли не сомневаясь, что нам туда. Я даже смогла поиграть в оператора: Полик поручил мне снимать видео, как он идёт по амстердамской тёмной улице. Вроде я даже умудрилась ни разу не потерять его из кадра, в чём, впрочем, по вполне понятным причинам уверена быть не могу. Потом мы вдруг как-то опомнились и повернули вроде бы к центру, итогом чего стало возвращение на исходную позицию: к дверям Moulin Rouge, от которых мы поспешили ретироваться от греха подальше. Пока мы шли и дискутировали об увиденном, пришли к консенсусу насчёт того, что сходили бы ещё раз, только в другое место. Не везде же одно и то же показывают! Может, в другом месте хотя бы девушки и бритые мужики симпатичнее будут… Так как мы вышли обратно к Красным Фонарям, мы ещё немного постояли, рассматривая проституток. Это было одно из наших излюбленных занятий в Амстердаме, единственный его недостаток заключался в том, что они выходили на работу поздно, когда становилось темно, холодно и клонило в сон. Но в тот вечер идти спать нам всё равно было особо некуда.

После любования мы решили пойти немного погреться. Время было уже не раннее, около полуночи, так что поцокали мы в наш кофишоп напротив квартирки от Bob’s Youth Hostel. Он работал до часу, то есть, был ещё открыт. Документы у нас уже не спрашивали, запомнили в лицо. Там мы снова умяли по спейскейку, скорее так просто, для вкуса, а не ради эффекта, которого мы пока не добились, и выпили чаю. И сели наблюдать за прохожими. Я снова проверила мобильный. От людей из couchsurfing.com ни слуху, ни духу. От отчаяния и нечего делать мы решили проверить мой ящик на этой страничке, вдруг кто-то пожалел несколько центов на смс. В кофишопе на первом этаже как раз стояла пара компьютеров, рядом с каждым в стене была прорезь. Система была проста до невозможности – кидаешь монетку и сидишь. Что мы и сделали. И тут мы столкнулись с серьёзной загвоздкой: пароль, придуманный Полцем, был на кириллице, которая на голландском компьютере не стояла, а добавить её в языковую панель было невозможно, так как там стояла дурацкая программа, запрещавшая использование чего-либо, кроме браузера. Пол попытался исхитриться и попросить кого-нибудь напечатать пароль на русском и скопипейстить его, что осложнялось тем, что и ася тоже доступна не была. Пока он разводил народ на печатание пароля, я пошла купить ещё косяк. Ночь впереди длинная, будет хоть, за чем посидеть. Когда я вернулась, Пол уже нашёл какую-то девушку. Но тут нас постигло жестокое разочарование: мы не очень-то следили за временем и происходящим, так что успели отсидеть буквально десять минут из положенных деньгами тридцати, прежде чем нам объявили, что дело идёт к закрытию, и попросили на выход. Пароль мы не успели получить. Между прочим, они закрылись на пятнадцать минут раньше положенного времени.

Когда мы вышли из кофишопа, мне показалось, что температура успела за короткое время резко упасть градусов на пять как минимум – было значительно холоднее. Встал насущный вопрос – куда пойти и что делать. Так как мы с Полцем оба мечтали о круглосуточном кино, я предложила пойти и выяснить, есть ли ночные сеансы в амстердамском кино, местонахождение которого мне известно. Ещё в первую поездку, когда мы искали какой-то там хостель, наворачивая круги по всему кварталу, он нам много раз встречался. Делать было всё равно нечего, вся ночь была впереди, так что мы отправились в путь. Через метров пятьдесят нам встретился какой-то турецкий кофишоп, из-за обилия неоновых ламп и нарисованных на стеклянной двери пальм напоминавший солярий. Он был ещё открыт, так что мы решили зайти на огонёк и спросить, до скольки они открыты. Можно было бы обосноваться там, тем более, у них тоже были компы. Единственный оставшийся работник, однако, сказал, что они как раз собирались закрываться и что ему сейчас придётся выгонять вон ту ораву, что сидит и смотрит телевизор. Тогда мы спросили, что сейчас ещё открыто и будет открыто как можно дольше. Он посоветовал нам пойти в какой-нибудь бар на Рембрандтплейн: они работают до трёх ночи. Ни Рембрандтплейн, ни такое раннее время закрытия нас не приободрили. Так что когда работник игриво осведомился, не хотим ли мы и его с собой взять в бар, мы покачали головами. Был бы он хоть чем-то полезен… Словом, содрогаясь всем телом, мы пошли в направлении кино. Я точно помню, как мы зашли на площадь Дам, а дальше помню, как шла вперёд и вдруг поняла, что иду в сторону, обратную кино. Я осознала: свершилось. Оно пришло. Наконец-то, на второй день курения и поедания маффинов, меня-таки вставило. Знакомое ощущение небольшой путаницы в мыслях, лёгкого звона в ушах и это пронизывающее всё тело ощущение, которое бывает только от White Widow. Кратковременная память померкла. Я прямо сообщила Полу, что в ближайший час от меня особого толку не будет, и разжала руки, соскользнув в блаженное состояние. Лишний раз убедилась в том, что Амстердам ближе всего именно в таком состоянии. Лёгкость бытия, составляющая его духовную основу, проступает как раз в такие моменты. Я просто топала вперёд, подхихикивая, и сочувствовала Полцу. Мало того, что его самого не вставило, ему теперь некоторое время придётся возиться со мной, так как соображать ясно я могла только приложив немало усилий, чтобы сосредоточиться. Чтобы облегчить ему задачу, я изо всех сил старалась это делать, и всё же довела нас до кино. Перед его дверями уже была опущена и защёлкнута на замок железная решётка. Кина не будет. Сверившись с расписанием, мы узнали, что последний сеанс начался два часа назад (и уже закончился), а первый начинается аж в полдень. Никаких надежд.

К счастью, кино находилось рядом с благословенным американским заведением под названием Макдональдс, которое всё ещё работало. Я была вполне уверена, что оно работает до четырёх, так как в прошлый приезд, возвращаясь с ночной прогулки в районе этого времени, проходила мимо Дамракского филиала, и тот был ещё открыт. За отсутствием альтернатив мы зашли туда, постаравшись затаиться в уголке, чтобы нас никто не видел и не слышал, и не пытался подойти и спросить, чего нам принести. Нам ничего не нужно было, кроме места, где поспать, а его бы нам вряд ли подали вместе с традиционными МакЯствами. Я беспокоилась вдвойне – моё восприятие времени исказилось, секунды невообразимо растянулись и я знала, что если у меня сейчас что-нибудь спросить, я зависну. Я и со стороны-то выглядела достаточно укуренно: сидит милая средних размеров девочка в чёрной в белый горошек мини-юбке, зелёном мужском свитере с капюшоном и арафатке, и смотрит в пространство. Смотрит, смотрит… И глупо улыбается. Глупую улыбку я старалась контролировать, но выходило у меня плоховато. Ещё по дороге от кофишопа сюда между нами с Полом повисла неловкая тишина, сейчас она углубилась. Полик, на которого травка эффекта не оказала, теперь был абсолютно уверен, что все разговоры о её действии – миф и самовнушение. Но то, что я чувствовала внутри, нельзя было подделать – оно, несомненно, существовало и было самой очевидной истиной на свете. Меж тем, на внятный разговор я была неспособна, а время скоротать надо было. Я понадеялась, что Пол решит вздремнуть, а мой юный организм пока озаботится выведением наркотика из системы. Вообще, глупо достаточно – курить, получить эффект, а потом желать, чтобы он скорее прошёл. На самом деле, не особо хотелось, чтобы он проходил. С ним было легко. Проблемы никуда не девались – вроде желания спать, боязни быть замеченными и выгнанными, леденящего сквозняка из открытого настежь дверного проёма. Да, двери они ночью не закрывали, наверняка специально. И лестницу перекрыли, чтобы никакой бомж не забрался на тёпленький непродуваемый второй этаж. Словом, проблемы оставались, но они не имели смысла. Они были, как шайка бандитов, у которых настоящее оружие заменили водяными пистолетиками – вроде с виду всё то же самое, но как-то совсем не страшно, скорее смешно. Естественно, это чувство отпускать не хотелось.

Время от времени по залу проходил молодой турецкий паренёк, работник. Протирал столы, что-то выкидывал. Краем глаза посматривал на нас. Я надеялась, что он не станет создавать нам проблем. Тем временем, становилось всё холоднее. Моё состояние несколько притупляло ощущение холода, но Пол едва не трясся. Я подумала, что всё дело в том, что мы сидим практически напротив двери, откуда дуло. Я предложила перебраться к столику сбоку от входа, где стеклянная стенка образовывала нечто вроде кармашка. Пересев, я обнаружила, что там и вправду слегка теплей. Таким образом, мы оказались теперь там. И всё было бы неплохо, если бы не моя одежда и не тот факт, что стеклянные стены имеют неприятную тенденцию быть прозрачными. Пола клонило в сон, и он то и дело дремал. А я сидела и смотрела наружу, и наружа, проходя мимо, тоже на меня смотрела. Как правило, это были пьяные мужские компании, которых моя мини-юбка чем-то очень радовала. Когда на меня тыкали пальцем и с энтузиазмом переговаривались, я ещё могла терпеть, но окидывавшие меня оценивающим взглядом и посылавшие воздушные поцелуи центнеровые небритые мужики, собиравшиеся зайти, чтобы совершить непосредственное знакомство, меня откровенно пугали, ввиду чего я непроизвольно бормотала от ужаса. Достаточно громко, чтобы от этого просыпался Пол. Будить его из-за этого или громкого стучания по стеклу особо продвинутых было крайне некавайно. Так что для меня было огромным облегчением, когда мы придумали приспособить сумку Полца как ширму. Ноги до колена она с успехом скрывала, как цензурный прямоугольник в порно, и дальше все пьяные компании следовали мимо вполне мирно.

Мир, однако, долго не продлился. В районе трёх ночи к нам наконец подошёл работник-турок и спросил, не желаем ли мы чего-нибудь. Мы, ясен пень, желали одного - чтобы он убрался восвояси, но не могли же мы вот так вот запросто взять и заказать ему это – мол, накося выкуси. Мы переглянулись и начали тянуть: «Э-э-э…» надеясь, что кто-нибудь из нас двоих придумает какой-нибудь выход. Работник меж тем продолжал: «Может, что-нибудь попить? Чай, кофе, сок? Я вам принесу, не беспокойтесь!». Насчёт того, донесёт он заказ или нет, мы не беспокоились: у нас были другие заботы. После ещё пары секунд эканья я пришла к выводу, что заказать так или иначе что-нибудь придётся, так что я попросила чай. Пол присоединился к заказу. Я полезла в сумочку за мелочью, и пока я там копалась, чай нам принесли. И ушли. Не оставив чека или чего-нибудь ещё. Я недоуменно похлопала глазами. Больше к нам работник не подходил. Выходит, он взял и бесплатно угостил нас чаем. Это меня растрогало до глубины души. Так что я его пила с благодарностью, несмотря на то, что в моей памяти он отпечатался как один из самых отвратительных чаёв, которые я когда-либо пробовала. В картонном стаканчике, из пакетика, совершенно безвкусный, он горчил и неприятно драл горло. Зато он был тёплый. Даже не горячий, просто тепловатый - руки об стаканчик не погреешь, но тем не менее он согревал. И мы его пили.

Часа в четыре Пол сказал, что больше не может сидеть на этом месте – холод крепчал, а стулья были совсем неудобные. Так что мы пересели на диванчик. Я уже отходила от марихуаны, мысли возвращались в порядок, равно как и память. Я уже могла трезво соображать, беспричинная радость тоже сошла на нет. Но всё ещё было легко, и это тоже было хорошо. Долго мы на диванчике не просидели – сначала начали мыть пол, с чем закончили в рекордные пять минут, потом закрыли двери, отчего почему-то теплее не стало, и где-то в четверть пятого, плюс-минус пять минут (скорее плюс), нас попросили самоликвидироваться. Мы ретировались через второй выход и оказались на маленькой магазинной улочке. Холод стоял собачий. Мы зашагали как можно быстрее, молясь, чтобы хоть что-нибудь ещё было открыто. Свет ещё горел в Бургер Кинге, но было видно, что и они с минуты на минуту закроются, так что оттуда мы быстро вышли. Потом было отделение голландского общепита под названием Фебо, но его отличительной чертой являлась полная автоматизированность – там не было обслуживающего персонала, да и помещения, собственно, не было – была небольшая комнатка с большим входом без дверей, и вся стена комнатки была уставлена ячейками, в которых находились сэндвичи и прочий фаст-фуд. Кидаешь монетку, открываешь шкафчик и ешь приглянувшееся тебе. Но есть мы не хотели, мы хотели тепла, чего там как раз-таки не водилось. Зато следующий вариант стал нашим новым пристанищем – пиццерия, заправляемая турками.

Внутри было не очень тепло, но значительно менее холодно, чем на улице. Когда мы зашли, продавец тут же крайне угрожающе на нас посмотрел. Он буквально ел нас взглядом, в котором читалось: «Или быстро что-нибудь берите, или убирайтесь, оборванцы!». От такого его взгляда мне стало здорово не по себе и я начала сомневаться на предмет того, сколько мы здесь сможем продержаться, если политика заведения предусматривает eat&go, даже скорее eat&get the hell out of here. Но идти куда-либо ещё не было ни сил, ни желания. Так что мы взяли по кусочку пиццы и примостились на диванчике прямо напротив кассы. Давно пицца не казалось мне такой вкусной – она обжигала ледяные подушечки моих пальцев, с неё капало масло, но начинки на ней было значительно больше, чем теста, и она согревала не хуже крепкого алкоголя на своём пути вниз по пищеводу. Заглотив еду, я почувствовала себя значительно лучше. В Макдональдсе туалет был закрыт, так что посетить я его решила здесь. И мне всерьёз захотелось из него не вылезать, когда я в него зашла – такого небесного тепла, казалось, я не ощущала сто лет. Я горько посетовала на то, что нельзя было в нём остаться, но выходить-таки пришлось. После него зал показался холодным, но я быстро снова привыкла к пониженной температуре. Как говорила моя бабушка, «человек не свинья – ко всему привыкает».

Мы вроде как поели, и я начала бояться, что нас попросят удалиться, но казалось, что, вкусив их пиццы, мы стали своими. На нас смотрели вполне снисходительно, и мы могли развлекаться тем, как пугают грозным взглядом новых покупателей. Большинство, посидев минут двадцать, уходило, но заведение никогда не пустело, равно как и не переполнялось. Очевидно, любители клубной жизни забегали сюда пополнить силы после трудовой ночи. Мы стали думать о том, чтобы спросить, до скольки они работают и что тут поблизости открыто в такое время. Меж тем, в пиццерию зашли три человека с чемоданами и сели прямо рядом с нами. Мы подслушали, что они сейчас собрались улетать. Ура! Значит, где-то есть отель, в котором освободилось три кровати. Мы повеселели.

Где-то в пять тридцать хозяин заведения нам кивнул. Мы сделали круглые глаза. Он поставил на прилавок два пластиковых стаканчика (где-то я это уже видела…), поднял пакет апельсинового сока и спросил: «Будете?». Мы с радостью согласились. Таким вот образом за одну ночь два турка угостили бедных заблудших оленят питьём. Дай им Бог здоровья. Мы вернулись на место и потягивали тёплый сок маленькими глоточками, смакуя. Ближе к шести заведение начало подавать признаки близости закрытия: в каких-то частях тушился свет, выносился мусор, расставлялись стулья. Мы было пригорюнились, но тут приключились задорные турецкие девушки. Они тоже возвращались с какой-то вечеринки, о чём красноречиво говорил весь их внешний вид, и решили подзакусить на пути обратно. Вели они себя как в голливудских фильмах про школьных стервочек, и напропалую флиртовали с персоналом, что сыграло нам на руку. Мы могли понаслаждаться спектаклем и заодно просидели подольше – они так заболтали работников, что закрытие всё же произошло, но не в шесть, а в четверть седьмого. Перед уходом мы спросили-таки, что может быть открыто в такое время. Ответ был однозначным: вокзал. Мы тепло распрощались со всеми пиццеделами, большинству помахали, благодаря их, а тому, что ближе к двери, пожали руку. Он сказал: «Bye, sweeties!». Очевидно, sweetie – распространённое обращение в Амстердаме, если вспомнить ответ на мою отельную записку насчёт мобильного.

Чуть выйдя на улицу, мы тут же помчались на остановку. Зачем идти пешком до центра, тем более, путь неблизкий, если можно просто проехаться в тёплом автобусе? Да и зачем нам вообще в центр, когда есть возможность кататься по окрестностям кругами, дремать и смотреть в окошко? Вокзал-вокзалом, но мягких плюшевых сидений и обогревателей там уж точно не предусмотрено. Но расписание на остановке гласило, что предыдущий автобус уехал семь минут назад, а следующий будет через полчаса. Прикинув на себя перспективу провести следующие тридцать минут на остановке с начинкой «морозная свежесть», мы решили отказаться от этого шанса, и просто пойти на вокзал. Пешком. Быстро. Очень быстро. Чтобы оказаться на вокзале поскорей и ещё согреться при ходьбе. Так мы и сделали, и по дороге фотографировались на фоне рассвета. Вот так вот мы встретили наш первый амстердамский рассвет. А вслед нам сигналили желавшие нашей кошельковой евро-крови таксисты, но мы оставили их с носом.

Вокзал и впрямь был открыт. Мы зашли внутрь и впечатлились – все стены были обсижены такими же, как мы – будто мухами. Очевидно, не мы одни были такие балбесы – тут хватало тех, кому не досталось номера. Спали сидя, стоя, даже полулёжа. На ступеньках, на скамейках, на полу. Мы здраво рассудили, что раз даже на полу у стен было так много людей, то в зале ожидания, на креслах, мест нет вообще, благо хоть, что кресла холодные, металлические и неудобные. Так что мы забили на идею найти зал ожидания и решили разбить лагерь прямо у стены. Прошагав метров семь, мы нашли наименее обитаемую стену, у которой, кроме нас, стоял только одинокий негр, как тополь на Плющихе. Под его сенью мы и расположились. Я села, подтянув колени к побородку, и постаралась загородиться сумкой. Было всего пол-седьмого, но люди уже сновали туда-сюда. Ощущение было очень странное: вот она я, образованная девятнадцатилетняя девушка из хорошей семьи, я сижу на грязном полу рядом с десятками других людей, и смотрю на прохожих снизу вверх, и они, проходя, смотрят на меня, как я часто смотрела, проходя, на попрошаек – изучающе, с лёгким интересом, и немного безразлично. Я чувствовала себя нищенкой. Была бы кепка, обязательно бы выставила её. Нет, это было не плохое чувство, не неприятное – безумно интересное, скорее. Мои границы снова сместились. Теперь я могла это себе позволить – вот так вот сидеть и смотреть исподлобья, и изучать прохожих так же, как они меня. Я будто бы получила возможность поиграть в бездомную, на минутку примерить на себя эту шкуру, почувствовать, каково это. Мне не было стыдно или страшно. Мне было спокойно. Как только я немного согрелась, меня неудержимо потянуло в сон: я, в отличие от Пола, даже в Макдональдсе глаз не сомкнула. Я засыпала и снова проваливалась в дрёму до восьми утра – потом меня разбудил какой-то шум. Я открыла глаза и скосила их в направлении источника звука. Оказалось, в это время начиналась работа полиции – двое мужчин в форме подходили к сидящим и расталкивали тех, кто спал, прося их удалиться. Стены, одна за другой, расчищались. Вскоре подошла и наша очередь. Я уже было приготовилась встать, но на нас только внимательно посмотрели, а с расспросами пристали к нашему соседу-негру, однако и его не прогнали, только сделали внушение, чтобы не спал. Я удивилась, но промолчала. Почему нас не прогнали? Мы выглядели прилично? Или это потому что мы не спали, были с открытыми глазами? Или мы вызывали сочувствие? В любом случае, следующие десять минут я смогла ещё продремать. Потом патруль вернулся. Соседа-негра, также вновь заснувшего, просили на выход. А нас снова оставили в покое. Охранники ходили туда-сюда с интервалом в пять-десять минут, и ни разу нас не тронули, даже слова не сказали. А нам нужно было как-то провести время хотя бы до девяти – с девяти нам советовали обращаться в Hotel Runners. С десяти в отелях начинали осведомляться, будет ли номер сниматься ещё на одну ночь. А с одиннадцати начинался чекаут. Мы всё сидели, прикрывая глаза и тут же снова их открывая, чтобы не быть вытолканными со станции. Мы бы, может быть, так и до десяти просидели, если бы без пяти девять к нам не подошла другая пара. Первый патруль состоял из двух станционных охранников. Эти же двое были из полиции. Светловолосая тётка наклонилась к нам и сказала по-нидерландски, что здесь сидеть нельзя, надо оставаться в движении. Ну, в движении так в движении, мы бы в любом случае скоро ушли, так что мы мило поблагодарили её и быстренько ретировались, оставив её в недоумении.

Выйдя со станции, мы решили напоследок посидеть немного в Дамракском Макдональдсе, где мы, относительно бодрые, проболтали до десяти. Оттуда мы двинулись вниз по Дамраку, собираясь проверить мимоходом известные нам отельчики. На Оранжевом Тюльпане висела табличка «Full», а в обменнике рядом с ним не меняли рубли и не знали и знать не хотели, где их вообще меняют. В Манофе тоже не было мест, несмотря на табличку об их наличии. Я собралась пойти теперь в Hotel Runners, они были следующими на пути, но Полу вдруг захотелось пойти проверить Мевлану и Боба, так как мы там уже останавливались и знали, чего от них можно ожидать. Несмотря на мои протесты в духе того, что пока мы будем проверять там (а там ещё чекаут официально даже не начался, так что наличие мест сейчас спорный вопрос), в Hotel Runners всё разберут, мы пошли туда. На обоих отелях висели таблички «Full», так что ничего иного не оставалось, кроме как повернуть к пресловутому офису. При входе мы обогнали на повороте каких-то двух парней. Весьма вовремя. Девушка, заведовавшая офисом в тот ранний час, была занята – обслуживала пару датчан, которым посчастливилось обзавестись номерами во Flying Pig, куда так хотел попасть Сассь в прошлый приезд. Я мысленно грызла ногти, беспокоясь, не были ли это последние оставшиеся места. Дело шло долго – сначала девушка звонила и бронировала места, потом от руки выписывала квитанцию, потом брала десять процентов от стоимости комнаты, потом объясняла дорогу и, наконец, советовала поторопиться. На всё про всё ушло семь нервопоглощающих минут. Тут пришёл наш черёд. На мой первый вопрос: «Есть ли ещё места?», последовал ответ, проливший мне добрую бочку бальзама на душу – «Есть». Они были там же, во Flying Pig. Правда, в общаге на шестерых, а не на десятерых, что отразилось на цене, но нам было уже всё равно. Мы с радостью уплатили положенный процент, изучили карту, объяснявшую, как туда добраться, и пошли за сумками на вокзал, тем более, что от него ходили трамваи, на один из которых нам было нужно. По пути мы обсуждали красоту названий разных городов.

Мы доехали, как нам и сказали, до Лейдсеплейн. А вот дальше была загвоздка. Данная нам карта примерно на этом месте и кончалась, так что было очень сложно разобраться, куда идти теперь, тем более, что от площади, на которую мы пришли, отходило чересчур много всяких улочек, которые все между собой переплетались и образовывали какой-то безумный лабиринт, как водится в Амстердаме. Кое-как мы вышли к Вонделпарку, который являлся главным ориентиром на пути к отелю. Но куда идти дальше, было неясно. Мы решили спросить у кого-нибудь дорогу, но, как назло, вокруг слышалась только английская речь, а нам нужен был коренной амстердамец. И тут нам на глаза попалась лавочка, торгующая хотдогами. Полцу как раз захотелось отведать её продукции, а заодно можно было спросить, где здесь находится Flying Pig. Дидусь за прилавком, однако, притворился, что не слышит вопроса, и нагло нас продинамил с ответом, вручив хот-дог Полу и тут же повернувшись к другому клиенту. Впрочем, прок всё же какой-то вышел – от хот-дога у Полца случилось озарение, и он вдруг безошибочно устремился к нужной нам улице, кстати, шедшей параллельно парку. Может, продавец хот-догов был дзенским мастером и вложил свои знания в товар? А вскоре мы заметили впереди нас тех самых датчан, которые снимали номер прямо перед нами. Мы пошли за ними. У двери мы позвонили, сообщив, что мы с бронью из Hotel Runners, и нас впустили. Правда, далеко от двери мы не ушли – коридор был битком набит людьми, с одной стороны - желающими съехать, с другой – желающими… ну, понаехать, например, в числе (и конце) коих находились и мы. Мой снодепривированный мозг уже отключался, так что я всем существом страстно молила, чтобы мы наконец-то скорее добрались до постелей. Краем глаза я заметила постер, который вполне официально возвещал, что Flying Pig относится к числу самых лучших хостелей мира. Было не очень похоже – во всём вокруг, конечно, был какой-то свой молодёжно-небрежный стиль, но выглядело это как-то потрёпанно и неопрятно. Зато на висящей на стене доске мелом рекламировалось наличие в этом отеле бесплатных полотенец и счастливых людей. Датчане стояли прямо перед нами, и мы слушали во все уши, как их будут принимать. Поначалу всё пошло хорошо, но когда они стали рассчитываться, с них запросили полную сумму, в то время как в Hotel Runners сказали, что те 10%, которые мы заплатили – не их комиссионные и что при оплате в отеле их вычтут. Ресепшенисты принялись звонить в Hotel Runners. В общем, вся эта канитель закончилась благополучно, но стоила мне несколько лишних минут разлуки с одеялком и подушкой.

Когда мы получали номер, нам сообщили, что ввиду того, что здесь ещё ведётся ремонт, в качестве компенсации за неудобства на человека выдаётся по два жетончика, дающих право на бесплатный напиток. Здесь это, правда, означало жестянку колы или одного из двух сортов пива. Зашибенная альтернатива. Зато у них на ресепшене достаточно недорого по сравнению с магазинами в центре продавались шоколадки и знаменитые голландские вафли с сиропом. Я мысленно пообещала себе первым же делом, как встану, пойти и взять их (тёпленькими). А пока мы начали подниматься на третий этаж, где и располагалась наша комната. Она порадовала нас тем, что наши кровати были, соответственно, номер четыре и пять, а двухэтажные кровати там были пронумерованы так: один\два, три\четыре и одиннадцать\двенадцать. Сюрприз, блин. Пол хотел пойти почистить зубы и лечь спать, но туалет (он же ванная) был один на этаж, а рано с утра, естественно, туда была очередь. Так что мы пока положили вещи под кровати (там были специальные металлические корзины для этого, жутко лязгающие, вероятно, чтобы если воры стали бы их доставать, хозяин сразу проснулся бы), лазили в инете (слава Богу, вайфай там был) и я ещё параллельно почитывала журнал, в котором и была карта, приведшая нас сюда. Нашими соседями был выводок англичан, жутко шумных и никак не хотевших убраться восвояси. К тому же, они все возлежали на своих местах, как пришибленные тюлени, и когда к ним то и дело забегала подруга, дверь приходилось открывать мне. Кстати, забыла упомянуть маленькую приятную деталь: ключ-карта от двери не работала. Ну, только если по счастливой случайности после энного кол-ва минут попыток. Когда Пол в очередной раз ушёл проверить душ, я поняла, что баста карапузики, кончилися танцы, надо спать. Я протёрла на сон грядущий лицо ваткой, смоченной в тонике, и, когда поднесла ватку к глазам, та была сплошь оранжевой. Очевидно, недосмытая в Мевлане краска теперь отшелушивалась и опадала на мою физиономию. Я только понадеялась, что прошедшей ночью все к нам были так добры не потому что при взгляде на моё лицо думали, что я неизлечимо больна какой-то редкой заразой и скоро откину копыта. Я протирала лицо, пока ватка не перестала впитывать краску. Ни одеяла, ни чего-либо другого я на расстоянии протянутой руки не нашла, но мне было абсолютно всё равно. Я просто бухнулась на койку и провалилась в беспамятство. Долго я там, впрочем, не пролежала – пришёл работник, чтобы поменять бельё (которого и так не было), и моя практически бездыханная тушка ему мешала. Я сползла с кровати и села в угол, с завешенным волосами на манер Самары лицом. Когда меня оповестили, что опасность миновала, я тут же бухнулась обратно и на сей раз спала долго и счастливо, пока смерть не разлучила нас. То есть, пока Полц не разбудил меня.

Было уже семь вечера, за окном потихоньку смеркалось. Я не очень-то выспалась, но лучше уж я отосплюсь в Лёвене. Было жутко голодно. Мы оделись и спустились вниз. На ресепшене мы отоварили по жетончику на колу, и я купила пачку вафелек. Их в ней было всего две. Полцу достался только один кусочек, на пробу. Заодно мы спросили, как нам добраться до трассы Е19. Возвращаться мы твёрдо вознамерились автостопом, и Е19 как раз вела к Брюсселю. Девушки на минутку ушли с головой в компьютер, а потом записали нам на бумажке, на какой автобус нам надо сесть и где с него сойти. Где точно находится трасса, они нам толком не объяснили, но сказали, что это очень близко и мы наверняка найдём без труда. Поблагодарив их, мы вышли наружу и стали думать, куда нам пойти перекусить. Я предложила одно из мест, о которых я перед сном прочла в журнале, но Пол настаивал на том, чтобы просто пройтись по окрестностям на предмет съестного. Этим мы и занялись. Мы сделали круг по кварталу, не совершив никаких полезных открытий. Надо было идти в центр. Мы сверились с картой и двинулись вперёд, на покорение заведений общепита. Некоторое время мы шли по одной из главных улиц, но потом Пол предложил свернуть на боковую и пойти по параллельной. Это было хорошее решение – в свой первый приезд я только и ходила, что по главным улицам, чтобы не заблудиться. А они, как правило, гораздо более шумные, грязные и скучные, чем сторонние. Новые переулки, витрины, дорожки, люди… Новые мостики над новыми канальчиками, почти такими же, как все предыдущие, но не совсем.

Героиновый рай, и они там вдвоём (заметки об Амстердаме - 4)

2009-05-18T08:59:18Z

Выйдя наружу, мы наконец приняли тот факт, что сегодня нам придётся ночевать на улице. Я предложила поехать в аэропорт, он-то круглосуточный, там тепло, но Пол резонно заметил, что сам он и его окрестности наверняка увлекательностью не отличаются. Потом мы подумали о парке, и решили, что даже если ночевать в нём не будем, то по крайней мере по нему погуляем, попробуем застукать парочки, которым взбрело в голову воспользоваться новым законопроектом, разрешающим секс там. Следующая мысль была взломать одну из припаркованных у канала лодок: главное - не взломать ту, где кто-то уже есть. Мысль отмели, так как однозначно определить обитаемость лодки с кондачка не представлялось возможным. Ну, а для начала надо было занести на вокзал сумки - мы надеялись, что уж сегодня места появились. Так что мы поволоклись в том направлении, попутно от отчаяния заглянув в отель над очередным кофишопом. Удивительно, как нам дали хотя бы переступить его порог, впрочем - вход в тот кофишоп был с двадцати трёх лет. Ну, как бы то ни было, как нас пустили, так и выпустили. Не успели мы и шагу дальше ступить, как к нам рысцой подбежал подозрительного вида афроголландец, представившийся работником пресловутых "Hotel Runners", визитку которого он нам вручил. Или его поймал и долго бил в подворотне какой-то неудовлетворённый клиент, или это была подстава, но выглядел он слишком потрёпанно для работника конторы хоть какой-нибудь легальности. Самозваный благодетель нам типа по большому секрету хотел помочь найти комнаты. За 180 евро в сутки. Спасибо тебе, добрый человек.

Камера хранения всё же была открыта, к нашему ликованию. Мы быстро попихали всё ненужное в большие сумки и сунули их в шкафчик. Была небольшая путаница с тем, как платить, и пока я возилась с этой навороченной системой, я дала Полу подержать свою единственную кофту: в мою сумочку она не помещалась, и, обретаясь у меня под мышкой, она мешала мне. Но вот проблема была решена, мы захлопнули дверь и нам был выдан билетик. С лёгким душой (и телом, и телом!) мы было вышли из камеры хранения, и тут я обнаружила, что кофты при мне нет. У Пола её тоже не было. Я было подумала, что обронила её, но Полц сказал, что, очевидно, просто машинально сунул её в нашу ячейку. А открывать её значило платить за неё заново, если мы хотели, чтобы наши вещи не таскались за нами. В общем, на кофту пришлось плюнуть. В переносном смысле, разумеется.

Мы пошли на набережную, прогуляться вдоль залива. Дойдя до моста, мы спустились по лесенке вниз и очутились на пирсе. Деревянный настил уходил вперёд метров на пять, вдаваясь в воду. Ветер был не очень сильный, так что волны до нас не доходили. Мы присели и стали смотреть на воду, на здания на другом берегу и на сновавшие туда-сюда туристические и частные катера и лодки. Было замечено, что в основном они были названы в честь членов королевской семьи. Особенно нам нравились туркатера из серии "Lovers", на которых сидели лысеющие и явно скучающие любовнички и любовницы. Пол настойчиво уговаривал меня оголить грудь в целях привлечения внимания социума к нашим жилищным проблемам, но я не соглашалась. В конце концов, на лодках были и женщины - почему бы ему не снять трусы? Ещё мы улыбались и махали проплывавшим. Начали это они - может, мы очень мило смотрелись на заброшенной пристани, с развевающимися на ветру волосами. Сначала мы махали всем подряд, а потом стали задавать друг другу параметры - началось с "помахай самому богатому и уродливому", продолжилось в духе "помахай самому хитрому", а дальше стало постепенно усложняться, модифицируясь в нечто в духе "помахай той, что любит танцевать сальсу на высоких каблуках втайне от своего мужа". Это оказалась неприметная японка в очках-телевизорах. Пол задал мне помахать тому, кто будет жутко мучаться и страдать всю свою жизнь, и только в самом-самом конце на немного, но обретёт своё счастье. Не успела я поднять руку, как в собственных страданиях с широкой улыбкой на лице расписался капитан катерка, сам помахав мне. Это вызвало у нас приступ громкого веселья. Между делом мы обсуждали связь углевоза и мигрантов в Африку и спорили, чья страна лучше. Не Россия и Эстония, а просто наши страны. В моей главной религией был пандуизм и там был совершён массовый геноцид людей выше пяти метров, но в стране Полца угнетали зеленопятных жирафов, и главным пунктом экспорта были консервы из пенсионеров. А ещё там на каждом шагу была коррупция, но об этом все умалчивали.

Я не знаю, сколько мы там то просидели, то простояли, но это было хорошее время. Морской ветер в волосах, солнце на лице, плеск волн, лица людей - чаще безразличные, но все разные, такие интересные, если успеешь их разглядеть в то короткое время, пока корабль плывёт мимо. Шпионившие за нами робоутки, толпы людей, собравшиеся на слух об открытии нами махательного бизнеса. Парень в кожаной куртке, романтично сидевший и смотревший в направлении горизонта у конца дороги, через узкую полоску воды от нас. Пол, подстрекавший меня соблазнить его и отобрать его квартиру, и разработавший коварный план о том, как я пойду в его сторону, как будто чтобы сфотографировать Пола издалека, и вроде как случайно с ним познакомлюсь. Красивая блондинка-самоубийца, которая всё же передумала топиться. Смех, впитывавшийся в ветер и уносимый им - куда? Это было хорошо.

Когда мы встали, уже холодало. Мы ещё наведались под глючные мосты, посмотрели на разрисованную стенку, усовершенствованную амстердамскими пошляками, и решили искать что-нибудь, открытое круглосуточно. Желательно, кинотеатр - там тепло, нет сквозняка и фильмы показывают. По приближении к центру Пол не удержался и зашёл ещё в один отель - ну чем чёрт не шутит? Отель содержался то ли болгарином, то ли сербом (Пол подтвердил, что всё же сербом). Тот был невероятно дружелюбен, а заслышав, что мы русские, расплылся в широченной улыбке и назвал нас товарищами. Он так рассыпался в извинениях, что у него тоже не было мест, что мы минут пять от него выходили. Мы были растроганы.

Меж тем хотелось мороженого. Ещё когда мы шли к набережной, мы поняли, что хочется мороженого – при упоминании об отеле Mövenpick, который как раз стоял у залива. Так что мы отправились на поиски этого десерта, параллельно держа глаза открытыми на предмет круглосуточных заведений, на наличие коих мы очень сильно надеялись. Ночевать в парке, конечно, хорошо, эдакий олд-скул хардкор, но инстинкт самосохранения робко так пищал, что хорошо бы чего-нибудь потеплее да поукромнее. Придумывая по очереди стихи и продолжая играть в «за сколько бы ты переспал с…» с участием прохожих (Пол переспал бы с восьмилетней девочкой за сумму в несколько тысяч раз меньшую, чем с вполне милой парой пенсионеров. Педофил!), мы наткнулись на кафе-мороженое. Которое было нетрудно опознать – меня всегда умиляли огромные пластмассовые фалломорфные изображения рожков с холодным лакомством, стоящие у такого рода заведений. Терраса выглядела совершенно обычно, так что, зайдя внутрь, мы были несколько шокированы декором, достойным совкового общепита, с каким-то непонятным кафелем на стенках и замызганным полом. Продавцы тоже были забавные – кучерявый очкарик с обиженным изгибом рта, напоминающий вечного студента, и губастый блондин, окинувший нас подозрительным взглядом. Мы решили взять по два шарика – я взяла манговое и кокосовое, а Пол – клубничное и шоколадное. Несмотря на то, что, как оказалось, во фруктово-ягодных мороженых не содержалось молочных продуктов, что отнимало известную долю сливочности и шелковистости (да, я считаю, что мороженое на ощупь языком должно быть шелковистым! это важно), оно было обалденно вкусным. Я уже наплевала на диету и правило не есть после шести, так что десертом я наслаждалась основательно. Схомячив свои порции, мы переглянулись и поняли, что нужно взять ещё. А потом ещё. В итоге мы умяли каждый по шесть шариков. Мы подумали, что на следующий день надо было вернуться: так как каждый раз каждый из нас брал шарики с разным вкусом, то мы перепробовали почти всё. Оставалось ведь так мало! На самом деле, я бы может съела ещё, места для мороженого в моём желудке хватит всегда, но начинало холодать. Вероятно, Пол руководствовался теми же причинами. А может просто было неудобно уже четвёртый раз идти к кассе.

Вряд ли мы просидели за мороженым больше получаса, но когда мы вышли наружу, уже успело стемнеть и похолодать. Метров десять я прошла, трясясь, как жид на морозе, а потом затребовала чего-нибудь потеплее. Моя кофта, как было сказано выше, осталась спать вместе с остальными вещами в уютненькой ячейке, так что вся надежда была на Пола. Тот не подвёл – мне был одолжен с барского плеча свитер цвета хаки и арафатка. Свитер на мне висел, зато был с капюшоном. Лично я себе в таком наряде очень нравилась, но когда я спросила, как выгляжу, у Пола, тот сказал, что я похожа на маленькую зелёную смерть. Впрочем, позже он прибавил, что я выгляжу мило. Это меня утешило. Далее по программе мы решили сделать следующее: купить зажигалку, пойти перекурить где-нибудь в спокойном местечке, а потом пойти на улицу Красных Фонарей. Нас уже давно интересовало, что из себя представляет нечто, что описывалось на афишах заведений как “live fucking show”. Интересно же! Может, сидишь там, уплетаешь попкорн, а перед тобой люди сексом занимаются. Сюрреалистичность такого опыта нельзя было пропустить. То есть, можно было – сходить и посмореть хотели мы оба, но вот зайти и купить билет… Ну ладно ещё Пол, он мужеского полу и выглядит на свой возраст, а вот как туда пойду я, вся такая маленькая и наивная и похожая на несовершеннолетнего заблудшего оленёнка? Однако Полу тоже почему-то было стрёмно спрашивать. В общем, мы заключили пакт спрашивать по очереди. И при этом так и не решили, кто пойдёт первым. Вероятно, мы надеялись друг на друга.

В амстердамских магазинчиках чрезмерно большой выбор зажигалок, там их десятки разных рацветок и мастей, так что пришлось потрудиться над выбором. В итоге мы сошлись на белой в сердечко – мы же милые и кавайные. С тихим местечком было просто - оно было найдено неподалёку от того моста, где мы с Димой и Сассем привязывали свои радостные цыплячье-жёлтые велики. За мостом около очередного канальчика (их тысячи, просто нашествие какое-то!) был милый дворик, обсаженный уже отцветшими, но всё же сакурами и располагающий двумя скамейками прямо у воды. Вид нам понравился, народу не было ни души, так что мы обосновались там. Единственный недостаток пристанища был обнаружен моим мягким местом – скамейки были металлические. И какой только маньяк-садист их придумал? Пол любезно уступил мне свою сумку, на которой сидеть стало в разы приятнее. Мы закурили. Он курил гораздо быстрее меня, уж не знаю, с чем это было связано, так что когда к нам явились гости, он уже докуривал, а я только-только подобралась к середине косяка. Нашими новыми товарищами стали два оборванного вида негра, впрочем, весьма дружелюбные. Особенно один из них, который с нами и заговорил. Начал он, впрочем, не с речи, а с песни для меня на своём родном языке. Тарьи Турунен из него бы не вышло, но, тем не менее, пел он красиво. Потом он принялся с нами знакомиться. Его товарищ сел тем временем на другую скамейку и принялся разливать нечто по пластиковым стаканчикам. Вид у него был умиротворённый и отрешенный. Нам в качестве ритуального подношения жидкость тоже была предложена. Выяснилось, что это еневер. Да, это он! Вот гадайте теперь, что это такое. Запаха жидкость не имела. Мы с Полцем старались отказаться от подарочка, так как мешать алкоголь с марихуаной – это бяка (был у меня уже опыт), да и вообще доверия особого источники напитка не вызывали. Но негр настаивал. На третьей минуте уговоров «хотя бы попробовать» я сдалась и быстро отхлебнула из протянутого стаканчика. Вкуса я не почувствовала, полагаю, что и слава Богу. С задержкой в секунд пятнадцать пищевод охватило приятное тепло. Я полуулыбнулась, что было истолковано как положительный знак и послужило спусковым крючком для лекции на тему замечательных качеств сего сорта алкоголя. Мы милостиво слушали, я докуривала.

Вообще, наш новый знакомый был приятным человеком. Он был болтливым и слегка назойливым, но не слишком, и было видно, что зла он нам никакого не желает и что мы ему нравимся. Я была ему даже благодарна за его настойчивость в попытках общения – если бы он первый к нам не подошёл, мы бы точно не познакомились, а так простой перекур на скамейке даже превратился в нечто вроде уютных посиделок. От нас ничего не требовалось – сиди да кивай, и изредка задавай глупые вопросы, а там можно опять застыть, улыбнуться и блаженно кивать. Мимо прошла группка марокканцев, что спровоцировало тираду на тему того, какие они нехорошие. Тут мы даже смогли поддержать беседу. Только мы разговорились и узнали, откуда, собственно, наш новый афроголландский друг и чем он здесь занимается, как вдруг появились новые действующие лица. Национальная принадлежность их была не вполне ясна, но это тоже был темнокожий некто со своим другом, и, как и предыдущая парочка, этот дуэт тоже состоял из одного активного и одного полуотключённо-пассивного типа. Все четверо были между собой знакомы, и вскоре мы тоже стали их знакомыми.

Если активный компонент первой компании был просто искренне дружелюбен, то новоприбывший был как-то агрессивен. Он был даже не негром, скорее, какая-то восточная кровь. Своеобразной лакмусовой бумажкой для этого явились мои светлые длинные волосы – на определённый диапазон национальностей они действуют неотразимо. Не отказали и на этот раз, чёрт побери. Я тут же была провозглашена «beautiful woman», что заставило меня неуютно съежиться. На близкие знакомства с амстердамскими чёрными вагабондами я не была настроена. Милейшее существо, наш первый новый знакомый, тут же уведомил своего товарища, что я уже занята. Спасибо покивавшему Полу. Негроараб тут же отступил, замахал руками и сказал, что ничего такого в виду не имел, просто хотел мне сообщить новость на случай, если я вдруг раньше как-то не догадывалась о своих внешних данных. Инцидент был опущен. Пристыженный типчик сел на скамейку рядом с Полцем, а я пока возобновила приятную беседу с негром-певуном. Оказалось, что он не раз был в Лёвене! Мы стали говорить на нидерландском, так что мне приходилось отдавать всё внимание и силы пониманию того, что он, собственно, говорит – говорил он второпях и с акцентом. Голландский нидерландский и без того отличается от фламандского, а уж голландский фламандский с сомалийским акцентом… В общем, я бы так и сидела, изредка поцеживая еневер, если бы Пол не начал дёргать меня за рукав и шептать: «Нэка, нам надо уходить. Прямо сейчас!». Тон его голоса не оставлял сомнений в том, что идти почему-то надо было. Уходить было жаль, я бы ещё пообщалась со славным новым знакомым, но, с другой стороны, немного спокойнее от этого становилось тоже. Мы демонстративно посмотрели на часы, переглянулись и сказали приличествующими случаю фальшиво-сожалеющими голосами, что нам надо бежать. Мы пожали руки всем близсидящим и –стоящим (к счастью, -лежащих не было), помахали всем, кто был дальше расстояния протянутой руки и пошли. Я хотела элегантно забыть свой почти полный стаканчик, так как пить больше моего пробного глоточка мне было боязно (до сих пор помню, как мне было плохо после вина), но меня окликнули и напомнили о чуть было не оставленном жидком сокровище. Пришлось постучать себя по лбу, поблагодарить и взять его с собой. Так я и пошла с ним в руках.

Естественно, я пожелала узнать, к чему было наше стремительное бегство. Выяснилось, что пока я мирно щебетала, Пол тоже был разговорно атакован с флангов. Негроараб полез к нему знакомиться, а затем предложил ему угоститься жидкостью из какого-то загадочного космически-серебристого пакета, похожего на пылесосный фильтр. Кстати, он предлагал нам попробовать содержимое ещё в самом начале знакомства, но мы оба отказались – у меня уже был джин, да и выглядела его ноша, как пакет с клеем. По словам Полика, жидкость внутри импровизированного бурдюка была странного цвета и пахла соответствующе, и я понимаю, почему он побоялся её пробовать. А вот негроараб не понял, или не захотел понять, хотя утверждал обратное: «Ага, мне всё ясно. Значит, это вино (он называл это “special wine”) грязное. Да, конечно. Да и я сам грязный и глупый. А вот ты такой крутой, образованный, чистенький…». Было ясно, куда идёт дело. Так что ретировались мы не зря. Пол сказал, что если бы не эти непонятные провокации, да и вообще не вторая порция новых знакомых, он тоже ещё посидел бы. Мы посожалели о вынужденном бегстве и стали искать направление квартала Красных Фонарей. Тут Пол вспомнил, что мы уже третий день собирались делать больше фотографий – в конце концов, это единственное подтверждение и визуальное мементо того, что мы были в Амстердаме. Он попросил меня сфотографировать его на мосту. Только сделав первый снимок я заметила, что рядом с местом, где он сел, висел флюоресцентный знак, дававший блик при вспышке. Я начала искать нужный ракурс, чтобы свести к минимуму инопланетное свечение на фото, но Пол вдруг вскочил и сказал, что нам надо идти дальше. И не оборачиваться. Что мы и сделали. Оказалось, долго великолепная четвёрка асоциалов во дворике не просидела – негроараб с товарищем шли позади нас. Мы ускорили шаг и нырнули в проулок, ведущий к более центральной, а следовательно большой и людной, улице. Когда мы, наконец, обернулись, за нами уже никто не следовал. Мы перевели дух.

Хоть ориентироваться в Амстердаме и сложно, но возможно, особенно, если много по нему ходишь. Макет у большинства улиц один и тот же – те же узкие домики, прижавшиеся друг к другу вплотную, те же уже несколько десятков раз упоминавшиеся мною канальчики с крякающей живностью. Но детали здесь решают. С их-то помощью, зайдя на минутку в сторонний дворик покататься на детских карусельках, мы наконец и скользнули на уже пробудившуюся улицу, полную разноцветной иллюминации, витрин и, конечно, туристов. Получив для затравки энное предложение купить кокаинчику, мы двинулись вперёд. У обоих сердце ушло в пятки – это был момент истины, если мы хотели узнать, что же из себя на самом деле представляет “live fucking show”, надо было заходить и спрашивать. Не знаю, как бы мы справились и что бы из всего этого вышло, если бы нас по воле провидения не окликнул охранник-зазывала из Moulin Rouge. Мы поначалу с перепугу даже сделали вид, что не слышим, но надо было срочно исправляться, если мы собирались хоть что-то увидеть. Так что я развернулась и завела с ним разговор. Вопреки моим ожиданиям, паспорта не потребовалось. И то хорошо. За 25 евро с носа нам предложили час плюс по паре напитков. Я нашла, что сделка неплохая – час тепла, уюта и неизвестного, но интригующего зрелища, а алкоголь здесь, как мы успели выяснить, недешёвый, так что в ином баре мы 50 евро потратили бы просто на те же коктейли. Мы согласились, я осторожно оставила пластиковый стаканчик еневера, с которым всё это время таскалась, у лестницы. Вдруг кому пригодится. Зазывала обрадовался согласию и впутил нас, попутно демонстрируя свои знания русского (как же это любят делать в Голландии…) и рассказывая, как он приобрёл их от своей девушки. В отличие от прочих, хваставшихся вежливыми «хорошо» и «спасибо», этот знал «давай!» и «ещё!». Догадайтесь сами, как проходили сессии изучения языка.

Нас провели по тёмному коридору и впихнули в не менее тёмную комнату. В тёмной комнате эстафетную палочку в лице нас от охранника переняла приземистая пожилая турчанка, ведя нас туда, где располагались зрители. Зал был укомплектован по самую маковку – сидячие места были забиты до отказа, у стенок пугливо жались менее удачливые эротоманы, к которым также присоединились и мы. Первые два жетончика на напитки мы тут же отоварили, взяв по джин-тонику. Тем временем, шоу было в полном разгаре. С нашего стоячего места обзор был неплохой. Музыка была громкой, но не оглушительной, так что можно было переговариваться. Правда, через проход от нас в креслах удобно расположились две женщины, которые истерически хихикали и не могли остановиться, но я могла понять их чувства. Увиденное и меня немного привело в ступор. Сцена. Света нет, кроме разноцветных прожекторов, передвигающихся в такт музыке. Выбор музыки для секс-шоу аховый: Enigma – Gravity of love. Пафос всему происходящему это придавало нехилый. Я понимаю, если бы они делали инсценировку взятия Трои или чего-нибудь ещё возвышенное и трагическое, но патетические завывания на бэкграунде песни ну никак не коррелировали с порно. Правда, происходившее на сцене в пятнах разноцветного света, порно было сложно назвать. Действующих лица было два (как скучно): бритый мужик периода кризиса среднего возраста и углублённая в себя блондинка плотного сложения. Когда мы пришли, мужик как раз подходил к коронной части номера – он выставил один палец и засунул его в партнёршу. Потом продемонстрировал, что количество пальцев удваивается. С третьего пальца он стал приставлять к уху руку, мол, если хотите чего-нибудь поинтереснее, так потешьте душеньку трудящихся, окажите аудиальную поддержку. Раздались вялые хлопки и несколько вскриков. С того момента я твёрдо решила подбадривать артистов – видно же, что если не я, то кто? Так что на четвёртом и пятом пальцах соответственно я вопила, как могла. Впрочем, в общем шуме меня всё равно, наверное, слышно не было. Надо сказать, что помпезная музыка и световое шоу, да и задумчивые физиономии выступающих лишали действо какого-либо налёта эротизма. Положение не спас даже минет – хотя размеры члена были внушающие. Мы с Полцем задались вопросом, каким образом он его поддерживает в рабочем состоянии. Будь я мужчиной, такое количество взглядов, заунывные песнопения и выражение тупой покорности на лице не слишком-то симпатичной партнёрши меня бы обескуражило. Но он ничего, держался молодцом. Наша первая теория заключалась в том, что член был не его, а резиновый, а вся эта мулька с песнями и плясками в полутьме была, чтобы это замаскировать. При этом мужик насмешил меня своими жестами: он стоял спиной к стене и всем своим видом с применением системы Станиславского выражал неземное удовольствие (помимо этого, собственно, его вид кричал: «Верьте мне!!») и делал под музыку какие-то изящные движения руками, что-то наподобие тех, что применяются в восточных танцах. Когда это делает не хрупкая девушка, а брутальный моужыг, выглядит это изящество достаточно забавно и не к месту. Далее парочка нас порадовала тем, что мужик поднял даму за ноги, и она в таком вот подвешенном состоянии ублажала его. Он её, кажется, тоже. Во-первых, держать эдакую бурёнку требовало немало сил, а во-вторых держать что-то настолько большое во рту, вися вниз головой… В общем, за это я прониклась к ним обоим хоть каким-то уважением. Чай, не просто так на хлеб зарабатывают, и правда трудятся. Наконец, музыка стала стихать. Я перевела дух и отхлебнула коктейль. Он был вкусный, вот только что меня раздражало – так это положенная в стаканчик для пущей красоты синяя пластиковая палочка с шариком на конце. Ни глубокого смысела, ни эстетического наслаждения эта фигня в себе не несла, так зачем же, спрашивается? Единственное, что она могла сделать – выколоть мне одно из моргал. Так что от греха подальше я её вытащила и незаметно куда-то сунула. Так незаметно, что сама не увидела, куда.

А пара меж тем раскланялась, свернула мат, на котором они возлежали, накинула друг на друга полотенце и ретировалась. Некоторое время мы ещё стояли в полутьме, обсуждая, как мы будем отмерять положенный нам час и не сможем ли мы тут в каком-нибудь закутке на всю ночь затесаться. Тут свет включили и симпатичная темнокожая официантка в микрофон объявила, что первое шоу на сегодня кончается, и что она благодарит всех за внимание (всегда пожалуйста). Когда все остались сидеть на своих местах, она так невзначай добавила, чтобы при выходе не толкались. Намёк был понят, и увидев освободившееся пространство на первом ряду, мы тут же туда юркнули, пока не поздно – шутка ли, посидеть буквально вплотную к сцене! Тоник мы меж тем допили и думали, что заказать дальше. Пока мы ломали голову над этой философской проблемой, свет снова погас. На сцену вышла худощавая женщина восточного типа, высокая, лет тридцати семи на вид, на монструозных каблуках и, конечно, в нижнем белье. Это оказалась никто иная, как стриптизёрша. Вид у неё был, правда, как у лисы, переходившей ночью магистраль и вдруг попавшей в свет фар. Музыкальное сопровождение её было как-то пободрей, чем у предыдущих выступающих, но сама она была не то чтобы как огурчик. Она аккуратно и как-то боязливо дрыгала ногами в такт и совершала некие телодвижения, которые, как она, наверное, прочитала в какой-нибудь умной книжке, должны быть соблазнительными. То есть, я сама раньше думала, что что-нибудь в таком духе должно выглядеть соблазнительно, но я жестоко ошибалась. Мужчины вокруг сцены выглядели немного сбитыми с толку и на происходящее смотрели сочувственно. А некоторые пока скучали и смотрели по сторонам. Один обнаружил мою круглоглазую физию в толпе и пихал локтём товарища, чтобы продемонстрировать уровень падения морали среди молодёжи. Меж тем, девушка (назовём её так, хотя в её принадлежности к этому подвиду прекрасной половины человечества я сомневаюсь) даже старалась кокетничать с аудиторией, выразительно поднимая брови и подмигивая, при этом с её сомкнутых накрашенных губ срывалось неслышное «Идите нафиг, а вообще я работаю, смотрите, как я стараюсь!». Пару раз она вяло крутанулась вокруг шеста, и перешла, собственно, к раздеванию – собралась снять лифчик. То есть, подняла руки к завязкам и вопрошающих взглядом окинула аудиторию. Я заверещала от восторга. Она развязала узлы и открыла взорам свои скромные перси. Далее снова пошли маловнятные пляски. Несмотря на удручающую неэротичность всего происходящего, она мне нравилась – было какое-то скромное обаяние в её ошеломлённом, выражающем прилежность и старание личике. Так что каждый раз, когда она смотрела в мою сторону, я ей улыбалась. Поэтому она часто на меня поглядывала. Первая песня кончилась, началась вторая. Для второй она взяла из зала одного из группы парней в идиотских шапках – совершенно очевидно, у них был мальчишник. Тот, ошалелый от счастья, вышел. Она усадила его на стул и начала увиваться вокруг него, поминутно отцепляя его пришедшие в действие хваталки-лапалки от своего тела. Мол, смотри и радуйся, а трогать и всё остальное по соседству за 50 евро будешь.

Потом было самое интересное: немного сдвинув трусики в сторону, она достала из себя кончик жёлтой флюоресцентной ленточки. Зрители завизжали, я в том числе. Всю последующую часть песни она псевдособлазнительно обматывалась этой ленточкой, потом опутывала ею несчастного парня на стуле, а следом дала ленту ему и жестами показала, чтобы тот тянул. И он тянул, тянул, вытянуть не мог… А стриптизёрша ходила вокруг него, как кот учёный, лишний раз приматывая его к стулу. Мне было интересно, что будет, если запасы ленты в ней иссякнут – она окажется примотанной к стулосидцу и не сможет пошевелиться? Но этого не случилось. Песня закончилась раньше. Мы уже поняли систему – по две песни на выступление. Свет снова зажёгся, девушка некоторое время потратила на освобождение своего узника, потом, опять-таки, замоталась зачем-то в полотенце, будто там было чего скрывать, и упорхнула.

Я, меж тем, решила пойти взять нам по коле с ромом. Но мы сидели далеко от прохода, где сновала наша турчанка, разносившая напитки, так что я решила сама сходить к горе, как истинный Магомет. Я с трудом протолкалась сквозь толпу, стыдливо пытаясь скрыть своё детское личико капюшоном Полцевского свитера, но безуспешно – многие с интересом меня рассматривали, как муху в янтаре. Я это проигнорила и направилась прямиком к турчанке, химичившей у бара. Я вежливо спросила две колы с ромом. Ответом мне был леденящий, прожигающий душу взгляд и пожелание, чтобы я немедленно вымелась из бара. Что я и сделала, буквально спотыкаясь на ходу от испуга. Так что заказ коктейлей был перепоручён Полцу. В ожидании, когда турчанка снова пойдёт по рядам, мы обсуждали увиденное и вертели головами по сторонам. Пол заметил её первой, сказав: «Ты только посмотри, кто пришёл!». И впрямь, зрелище было впечатляющее. Что-то в духе живой иллюстрации к ненавистному мной выражению «45 – баба ягодка опять», но, при всей моей нелюбви, оно подходило сюда идеально. Итак, возраст мы установили. Ещё она была эдакой пышечкой, ягодицы её вздулись, как подушки безопасности после аварии, что, однако, гарантировало также внушительный бюст. Спец по этим делам Пол сказал, что это третий размер. Мы подумали, что она пришла с витрины на обеденный перерыв, спустить здесь лишние деньги. Главным, что в ней привлекало лично меня, был её костюмчик, который шёл ей ну хотя бы как набивший оскомину зонтик рыбе. Она носила коротенькую белую рубашечку с воротником, обнажавшую секси складки жира на её соблазнительном пузике, плиссированную мини-шотландку и короткий галстучек в тон юбке. Наряд лоли-школьницы и вот это вот «45 – ягодка опять» с могучим торсом, вместе являли собой гремучую смесь.

Наконец, свет потух, и мы с Полом откинулись на сидениях, ожидая, кто же выйдет следующим. И на сцену взлетела она! Опять несколько ленивых танцевальных па, и с неё слетела юбка. Для пущего удобства, чтобы не возиться с пуговицами, а эффектно её содрать с себя, были пришиты липучки, предательски синевшие под ультрафиолетовым светом. Хитро. Туда же, то есть, на пол сцены, отправились рубашечка и галстук. Хоть первая стриптизёрша умилила меня больше, но вторая была куда более жизнерадостна и энергична. Она вполне искренно перемигивалась с аудиторией, с энтузиазмом слезла со сцены и прошлась по рядам. А когда она влезла на шест, я возопила от счастья – пируэты она на нём выделывала достойные любой гимнастки. После обязательной танцевальной программы, она взяла добровольца и себе. Опять-таки из команды мальчишника. Того она аккуратно уложила на спину и вилась над ним ужом, а потом замеряла результаты работы, проверяя степень оттопыренности области ширинки. После инспекции она сделала впечатлённое лицо и показала большой палец, но мы с Полцем сошлись во мнении, что это была коммерчески мотивированная лесть. Тем временем турчанка-таки принесла мне колу с ромом, не забыла. Так что я снова наслаждалась алкоголем с тыкающим в глаз пластмассовым декором. Какая трата ресурсов. Я спросила Полца, хотел ли бы тот выйти на сцену со стриптизёршей. Он отказался, хотя под конец сказал, что ему вдруг захотелось. Опоздал. Самое интересное началось к завершению номера – стриптизёрша достала маркер, задрала на подопытном футболку, вставила в себя маркер, что привело меня, да и всех вокруг, в дикий восторг, и принялась на нём писать! Вот это было интересно. Не поймите превратно, я оговорюсь сразу и в последний раз, чтобы уже не повторяться – ничего возбуждающего не было ни в одной минуте представления, так что мы с Полцем поспешили отказаться от иллюзий и принять то, что там было – нечто развлекательное, местами зрелищное и дающее пищу для обсуждения. Зрелище задорной пухлой еврейки, покрывающей распростёртого мужчину письменами маркером, вставленным во влагалище, меня лично порадовало. Былов этом некое… скажем так, высокое безумие. По истечении полутора минут стриптизёрша встала и гордо продемонстировала результаты своей работы – на мужчине красовалась надпись «Sexy girl» и сердечко. Молодец Пол, что не захотел идти на сцену. А то вдруг маркер несмываемый. Выступавшая раскланялась и удалилась.

Мы стали гадать, что будет следующим, и когда же, собственно, будет это самое «fucking», так интриговавшее в названии. Стриптиз, конечно, тоже хорошо, но посулы клиентам надо хоть немного выполнять! За возмущением прошёл ещё один интервал, завершившийся ритмами латино. На сцену взошла тощая крашеная блондинка с перманентной завивкой в блестящем бикини. С чрезвычайно строгим выражением лица. С какой-то свирепостью она протанцевала нечто сальсообразное, а потом пошла вербовать последователей по рядам: ей одного добровольца было мало. Правда, слово «доброволец» тут чистая условность – когда она предлагала пройти с ней, ничего, кроме «яволь, майн фюрер», в голову не приходило. Нас печальная участь минула – мы хоть и сидели на первом ряду, но вжались в стенку, и она прошла мимо. Втащив несчастных на сцену, она агрессивно вперилась в сидевших, чтобы те обеспечивали моральную поддержку. Зал испуганно зааплодировал. Удовлтворённо кивнув, она выстроила добычу в линию – три парня разных возрастов и комплекций и беременная девушка. Для начала они по очереди танцевали с ней, вызывая разную степень презрения на её лице от своей неумелости. Потом же откуда-то фюрером был выужен банан, который она в духе садо-мазо-эротичности очистила и отломила кусочек. Следующим испытанием для каждого из подопытных было подползти к ней и причаститься предложенного плода с её тела. Первому парню повезло вкусить банан между её грудей. Всем последующим она чинила препятствия в съедении, например, неожиданно смыкая ноги вокруг шеи, пока жертва, ничего не подозревая, питается приманкой с живота. Выражение первобытного ужаса на лице застанного врасплох надо было видеть. Потом последовал ещё один шквал аплодисментов, и свет зажёгся вновь.

Ever had a dream? Or is life just a trip, a trip without chances? (заметки об Амстердаме - 3)

2009-05-18T08:53:40Z

В общем, пока Пол и дядька сходились в цене, я-таки не выдержала и взяла одного из ситцевых монстров для себя, на память. За так, конечно - просто свернула и быстро сунула в сумочку, хотя продавец был настолько пофигистичен, что кажется, помахай я его товаром прямо у него перед носом и демонстративно спрячь его ну хотя бы в вырез, он разве что только зевнул бы. Я выбрала исключительный образчик, могущий похвастаться полётом мысли и чувства цвета над гнездом кукушки и прямо в глубины отчаяния - на белом фоне перекрывали друг друга абстрактные, болезненно ломаные фигуры землисто-лаймового и красного цветов с чёрными кривыми линиями. Слова не могут передать всего ужаса и восторга этого произведения искусства. Совершив покупку (ну, или кражу - кто как), мы остановились перед витриной закрытого магазина, дабы украсить себя нашими новыми приобретениями. Я опрометчиво сказала Полу, что умею завязывать галстуки, что его и сподвигло на покупку. Я и правда умела, но забыла какую-то очень важную часть процесса, очевидно, ибо как я ни пыхтела, результат выходил плачевный. Пол искоса смотрел на мои потуги и молчал. Мне это надоело и я решила, что тут требуется помощь со стороны.

Я промаршировала прямиком к унылому продавцу и спросила, как завязывать галстук. Признаю, выбор помощника был не очень хорошим, по его засаленной клетчатой ковбойке и затёртому джинсовому ансамбелю было очевидно, что свою продукцию на себя навешивать ему ни разу в жизни не приходилось, но надежда же умирает последней. Она испустила дух по другим причинам, впрочем: он посоветовал нам обратиться к людям постарше, они-то точно должны знать, а его дело как бы сторона. Как справедливо заметил Полц, не то чтобы он сам был желторотым юнцом, но ладно. Мы-то что, мы всё понимаем... В поисках подходящего пенсионера мы заглянули в грампластиночную забегаловку, там они паслись стадами. Я набралась смелости и обратилась к самому добродушному на вид. Он тут же обернулся:
- А? Что? Хочешь быть моей подружкой на вечер? Извини, я занят, но вот тот мой приятель (кивок на другого божьего одуванчика) будет наверняка не против.
Я аж застыла. Надеюсь, плескавшийся в моих глазах безбрежный ужас не был очевиден. В любом случае, пенсионер тут же засмеялся своей шутке-самокрутке и вообще оказался милейшим существом: взяв Полцевский галстук в качестве образца, он пошагово объяснил методику делания узла, а получившийся экземпляр повесил на меня. Рассыпавшись в благодарностях мы расстались с ним. Галстук был с меня снят и перевешен на владельца, а своё добро я попыталась повязать, следуя указаниям старичка, опять-таки перед витриной. Опять-таки закрытого секонд-хенда, кстати. Кажется, я подцепила вирус, стирающий логи по завязыванию галстуков с моего извилистого жёсткого диска. Какой-то важный этап был мною снова упущен, и узел на моей шее был отменно крив. Я как могла зафиксировала заколкой самое выгодное положение этой удавки, которое со стороны в сумерках и при определённых проблемах со зрением выглядело сносно, и мы пошли обратно - время-то тикало.

Вернувшись обратно в центр, мы первым делом пошли за баллончиками оранжевой краски для волос. Мы оба твёрдо решили покраситься: выглядело это на многих праздновавших просто и весьма эффектно. Приняв во внимание длину наших локонов, нами были приобретены два флакона. Потом мы пошли искать уютную подворотню, где можно будет без лишней суеты покраситься, и попутно чихвостили ДР Королевы с этими ужасными толпами и толпы вообще. Я первая подверглась окраске. Струя была холодной и с резким запахом. Сначала краска была влажной, но она высыхала практически моментально, оставляя неприятную сухость. Полц выразил одобрение плодам своих парикмахерских трудов и не на шутку втянулся в обапельсинивание моей персоны. В итоге моя голова напоминала порезанный на ленточки ремонтный жилет - неоновая и грубая на ощупь, только чего-то такое лохматое по ветру развевается. Впрочем результатом я была более чем довольна – примерно это мне и требовалось. Настала очередь Полца. Сначала он попросил сделать только три пряди, но, взглянув на результат, мы сочли, что вышло как-то недостаточно ярко. Да и краски осталось больше, чем мы полагали, так что Пол решился на радикальный вариант. Правда, на его тёмных волосах это всё равно было менее заметно, чем на моих - у него это было скорее как какой-то оттенок, хотя по мере высыхания краска проступала всё отчётливее. После игры в парикмахера у меня на пальцах осталось немного влажной краски, которой я намалевала на щеках нечто наподобие индейского боевого раскраса, что стало завершающим штрихом в моём образе. Пол вдохновился и попробовал краской нарисовать себе усы, плавно переходящие в бороду, но мой гомерический хохот навёл его на мысль, что он слегка переборщил. А вот моё отражение во всех способных на это поверхностях вызывало у меня бурный восторг - оранжевая голова, оранжевое тряпичное сомбреро на завязочках, оранжевые губы, оранжевые тени, угадайте-какого-цвета полоски на щеках, руки обмотаны слоями фенечек и аляповатое криво завязанное вокруг шеи цветастое убожество. Иными словами, я была прекрасна и совсем готова к празднику. Оставался только Полц - мы до сих пор не отыскали ему солнечные очки. Впрочем, это быстро исправилось - проходя по Дамраку, нам вдруг очень захотелось пить, и мы пошли к первому же холодильнику с вожделённой влагой. Купив яблочного сока, мы стояли и наслаждались им и зрелищем того, как девушка убегала от внезапно взбесившейся таксы, которую она только что гладила и называла "хорошим пёсиком", как вдруг наш взгляд скользнул на стенд, на котором красовалось как раз то, чего моего товарищу и не хватало. Ура!

Довольные собой и друг другом, мы решили обратиться к полиции, не подскажут ли нам добрые дяди, где здесь банкомат. Во-первых, Полу должны были перечислить деньги, а во-вторых, он должен был их как можно скорее снять, чтобы отель в Антверпене, в который он не вернулся ночевать, не успел забрать их себе, на что в принципе имел право. Но нам же нужнее! Словом, мы отправились по запруженной Радхёйсстраат к банку, у которого, как гигантские змеиные хвосты, росли длиннющие цепочки из людей. Перспектив на отели или вообще хоть что-нибудь у нас всё ещё не было, денег у меня тоже, остаться хотелось, но всё больше и больше казалось, что это невозможно, а четыре часа размеренно приближались. Я совсем упала духом и с завистью буравила взглядом шедшего впереди нас мужика, периодически прихлёбывавшего из бутылки с красноречивым лейблом "Абсолют". Не то чтобы я была редкостным укурком или забулдыгой, что можно было бы заключить по моим последним постам в ЖЖ, но я была так измотана, что мне хотелось одного - наконец-то иметь возможность на всё наплевать. Когда мы наконец дождались своей очереди, автомат Полцу денег выдавать не захотел, мотивируя это попросту их отсутствием на его счету. Мы испугались, что бельгийский отель оказался проворнее нас. Денег у меня особо не было, как я и говорила, и на моей карточке их тоже не было - там, конечно, валялись какие-то жалкие огрызки в духе 6.70, но такие копейки ни один уважающий себя автомат не выдаст. Чисто от нечего делать я попробовала снять 10 евро - а вдруг даст? Побалую себя чем-нибудь перед уездом... И, неожиданно, 10 евро мне выдали. Глаза у меня стали как по циркулю, но на душе изрядно повеселело - теперь о еде и чём-нибудь для заглушения больного сознания беспокоиться не приходилось. Так что я объявила Крестовый Поход на супермаркет. Путь к нему лежал через улицу, полную хостелей, куда мы тоже совершали массовые набеги. В одном из них нас встретила невероятно дружелюбная девушка, которая первая среди ресепшенистов искренне улыбалась, была с нами вежлива, проявляла в нас участие и интерес и даже показала комнатку, которая у них была. К сожалению, цена её была выше, чем мы могли себе позволить, но когда мы уходили, это доставило нам истинные душевные муки - так жалко было платить чёрной неблагодарностью за проявленное гостеприимство. Так что мы решили напоследок попотчевать их ложной надеждой - сказали, что мы сходим забрать сумки. И, конечно, не вернулись. А супермаркет, кстати, тоже был закрыт.

Несолоно хлебавши, мы повернули обратно. Заслышав громкую музыку, мы решили от нечего делать пойти посмотреть, откуда она, и наткнулись на импровизированную сцену, по которой метался и гроулил брутальный косматый мужик с пивным брюшком. Митолюги! Мы хотели подождать конца выступления и сфоткаться с колоритным фронтменом, а потом вывесить фото и написать, что вся поездка была затеяна ради встречи с ним, потому что он лидер легендарной группы… Какое именно название мы придумали, я уже не помню. В любом случае, ни мои нервы, ни умолявшие о пощаде барабанные перепонки задержаться надолго не позволили, и мы поплелись дальше. И именно тогда нам посчастливилось напороться на благословенный турецкий отель Мевлана при турецкой же забегаловке. Мы были так измотаны, что уже не обращали внимания на косые взгляды, которые на нас бросал строго мусульманский контингент, наличествовавший там в изобилии. Нам предложили номер по вполне сходной цене, было очевидно, что лучше мы не найдём, тем более, что большинство номеров уже были попросту заняты, и этот грозил тоже скоро быть заграбастанным каким-нибудь ожиренцем из Германии или японским панамконосцем. Мы переглянулись и вышли посоветоваться. Тут, сидя на ступеньках, я и раскололась по поводу своих финансовых проблем - я была попросту припёрта к стенке. Вся такая благородная и в белом я посоветовала Полцу самому взять номер, а я собиралась как-нибудь ночь перекантоваться, а потом с утра свалить на автобусе - заветные 15 евро на этот вид транспорта я хранила в качестве НЗ. К моему огромному облегчению, Пол отнёсся к этому куда проще, чем я сама, и тут же огромная тяжесть, давившая на меня с самого пробуждения, значительно уменьшилась в весе. Правда его - во время королевскосднёмрождемного переполоха он вряд ли сможет найти для себя одного хоть что-нибудь дешевле предложенного нам на двоих номера в Мевлане. И так мы и решили - мы остаёмся там. По счастливому стечению обстоятельств, добрая "Тамара" находилась от нашего нового прибежища буквально в двух шагах. За сумками мы пришли за двадцать минут до дедлайна, и ещё раз горячо поблагодарили девушку за помощь. Та была ещё радушнее, чем с утра, и мы расстались друзьями. Втащить сумки по феноменально крутой лестнице на четвёртый этаж оказалось сложнее, чем мы предполагали: последний пролёт мы буквально ползли. В нагрузку нам ещё дали зачем-то латанный-перелатанный скотчем пульт от телевизора, хотя смотреть нидерландское телевидение у нас в намерениях не было. Смотреть из окна четвёртого этажа в отеле было куда забавнее, чем непосредственно вращаться в гуще событий (или смотреть телевизор, если уж на то пошло) - сверху праздник здорово походил просто на огромный муравейник, чем, собственно, по сути и являлся.

Мне пришлось сбегать вниз за паролем от вайфая к толстому добродушному дядьке, хваставшему знанием русского и беспрестанно повторявшему "хорошо" и "спасибо", но этот физический и ментальный экзерсис стоил того, чтобы мы получили в своё распоряжение великий Интернет. Скорость, правда, была преотвратительная и связь всё время прерывалась - по сути, ничего особо не качалось, если не сидеть с открытой дверью, просовывая в неё ноут - но чем богаты, тем и рады. Задачей первостепенной важности для нас являлось найти кого-нибудь, кто смог бы нас приютить у себя. До сих пор, несмотря на поминутное гипнотизирование моего мобильного, тот молчал. Ничего хорошего это не значило. Зайдя на couchsurfing.com мы обнаружили там то, чего боялись - никто не откликнулся на наш зов. Мы решили, что, во-первых, недостаточно резко обозначили все масштабы нашей проблемы, а во-вторых, это дело всё же требует индивидуального подхода. Желательно, со стороны девушки. Так что мы срочно создали мне аккаунт, куда накидали моих понтовых фоток с Вконтакте и куда я написала красивой ереси в разделе "о себе" для пущего маркетинга. Потом мы стали искать подходящих кандидатов - чем больше, тем лучше. Основным критерием было то, насколько давно они появлялись в последний раз: тем, кто выходил больше недели назад, писать смысла не имело. И ещё надо было смотреть на то, откуда географически они выходили - там это тоже отображалось. Если из Нью-Йорка или любимого Полцем Рейкьявика, то дело труба. Правда, Полц на мой взгляд был всё же излишне строг - он отвергал людей просто потому, что те были слишком стары или некрасивы. Меня лично больше интересовала внешность моего спального места, но поди с ним поспорь... В итоге, мы написали одному человеку в общих, но доходчивых и чётких фразах, и текст нам так понравился (и так лень было писать какой-либо ещё), что мы копипастили его всем остальным одиннадцати избранным. За одним исключением - был один подходящий нам дятько под именем Робби Лотстра с остроумным прозвищем Каменный Омар, то бишь, Rock Lobster. Он указал в своём профайле, что больше шансов на поселение у него имеют те, по сообщениям которых видно, что они действительно читали то, что он о себе пишет. Пол возмутился и хотел было отказаться от его услуг по причине его неслыханной наглости, но я решила, что всё же чем больше, тем лучше, и согласилась добровольно обречь себя на прочтение всего того, чем Робби так хочет поделиться с миром. Потом пришлось корректировать в соответствии с этим наше стандартное сообщение: например, врать, что мы очень хотим покататься в его лодке и безумно интересуемся Вьетнамом, где он прожил десять лет. Я мрачно озвучила, что лучше бы Каменному Омару принять нас с распростёртыми объятиями, иначе я не смогу простить его за бездарно потерянное за прочтением его интересов и мыслей о жизни время. Разослав всё и помолившись за благополучный исход (в последнем замечена только я, и то разве что потому что я умею читать свои собственные мысли), мы передохнули. Вся рассылочная эпопея отняла у нас около полутора часов.

Для отдохновения и прочистки мозгов Пол предложил посмотреть пропущенный им выпуск "Прожекторперисхилтон" с Хью Джекманом, на что я с радостью согласилась - об этой передаче я не раз слышала, но никогда её не видела. Выпуск в целом был не очень забавным, но несколько моментов-таки доставили. Потом мы обсуждали творчество Поланского и пытались посмотреть трейлер к "Отвращению", что получалось серединка на половинку. После этого Пол показывал мне своё видео-творчество (мультик про Гвардию и поздравительная открытка с Мерлин были очаровательны, а клип меня очень впечатлил - помимо здоровских фотографий и хорошей песни в него действительно было что-то вложено, неудивительно, что он подействовал) и фотки, имевшиеся у него на ноуте. Жаль, ни одна из них не была компроматной. Хотя, на что я рассчитывала, это же Пол. Меж тем, на улице потихоньку темнело. Праздник уже закончился - официально он длился до девяти вечера, и за этим строго следили. Лотки почти все исчезли, истончился и поток людей. Всё, что осталось - горы мусора, покрывавшие асфальт, как пятна гигантского лишая. Мы решили, что можно попробовать показаться на улице, глотнуть свежего воздуха. И именно это мы и сделали.

Мы выкатились на остывшее шоссе, ещё лениво попираемое случайной прохожей ногой. Неимоверно хотелось питаться, а идти далеко, напротив, не хотелось. К счастью, любой праздник подразумевал наличие передвижных лотков с едой. Метрах в пятнадцати от отеля как раз находился таковой. Люди в основном покупали там белую прямоугольную тарелочку с кусками чего-то в кляре и соусе цвета... ну, скажем для благородного флёру, слоновой кости. Которую поедают стаи зелёных насекомых. Под стаей зелёных насекомых я подразумеваю плававшие там кусочки душистых трав. Подойдя ближе, не на шутку заинтересованные и голодные мы прочитали, что этот вид пищи продаётся под названием "vers gebakken kibbeling", что картины не проясняло по одной простой причине - первые два слова особо и перевода-то не требовали, "свежезажаренный" - не сильно трудное слово, хотя вот мой встроенный спеллчекер протестует против него. А вот с kibbeling дело обстояло сложнее. Однозначно было, что это и является названием продукта в кляре, но что это такое - тут оставались одни догадки. Скорее всего, это была какая-то рыба - во-первых, именно она имеет неприятное обыкновение подразделяться на множество бесполезных видов, а во-вторых, эта харчевня явно специализировалась на морепродуктах, судя по декорациям и предлагаемым там в числе прочего креветкам и мидиям. Голод, как известно, не тиодка, так что мы махнули руками на тот факт, что покупаем фактически кота в мешке (киса-а-а!), и взяли две большие порции.

Тут же встал вопрос о том, где есть добычу. Есть прямо так, стоя в толпе людей, было как-то некошерно. Так что мы бегом отправились на поиски тихой улочки, вроде той, с которой нас согнал дятько в гавайке. Какое же это было мучение - держать в руках вожделённую еду и не иметь возможности вонзить в неё зубы... Но самоконтроль, как и любовь, побеждает всё, и вскоре, пробежавшись бодренькой трусцой по веренице улочек и мостиков, мы нашли укромную скамеечку, на которой и принялись уминать купленное. Первые кусочки буквально таяли во рту и я боялась, что купила слишком мало. Но чем дальше, тем меньше хотелось есть (какой сюрприз!), и последним кусочком я уже буквально давилась. Ещё одна интересная особенность - чем больше я ела, тем менее вкусной становилась рыба (а это оказалась действительно она). Ну, во всяком случае она была без косточек. После еды во рту остался противный маслянистый привкус. Жутко хотелось пить – так, что если бы не семечки вязов, обильно покрывавшие водную гладь, как ряска, я бы отпила даже из канала. Мы отправились на поиски воды - как всегда, куда глаза глядят. По дороге мы наблюдали следующую сценку: по дороге шёл явный турист, как полагается, с картой в руках и растерянным выражением на физиономии. Для получения ценных указаний он попытался гоп-стопнуть некую девушку на велосипеде.
- Excuse me, do you know where the Central Station is? - вполне вежливо осведомился турист.
- No, fucker! - лаконично ответила та и укатила прочь.
- Well, fuck you! - крикнул оскорблённый до глубины души турист ей в спину.
Ах, эти милые, милые голландцы...

По курсу своего следования мы проходили множество мостиков, и рассматривали кандидатуру каждого, чтобы прыгнуть с него - была у нас такая мыслишка, прыгнуть с моста в Амстердаме. Надо же хоть один раз в жизни это сделать! Мы даже облюбовали один не очень высокий мост с удобными перилами и решили встретить Амстердамский рассвет прыжком. Запомнив место, мы двинулись дальше. Уже стемнело, пора было проведать проституток, что мы и сделали. Моя любимая афро-голландка в кружевном костюме даже кивнула мне в знак приветствия! Или, во всяком случае, так я интерпретировала её жест. Мы остановились у края канала, махали бесконечным проплывавшим по нему лодкам, полным весёлых пьяных голландцев, и любовались на продажных девушек - это всегда очень увлекательно. Особенно нам понравилось трио из застенчиво-флегматичной кореянки, слегка нервного гибрида Шакиры и Джулии Робертс и миленькой пухловатой блондинки, радовавшей глаз своими недюжинными стараниями по привлечению клиентов. Мы за неё болели от всей души. Закончив вечерний моцион по кварталу, мы вышли обратно на нашу улицу. Второй день в Амстердаме, а мы всё ещё чисты, как стёклышко! Непорядок. Так и не добившись однозначного решения по вопросу о том, что лучше - напиться или накуриться, мы решили для начала совершить рейд на алкогольные магазины. Но, к нашему удивлению, в четырёх магазинах подряд ничего крепче тех же 5% не встречалось. Мы заподозрили какой-то подвох и решили поступить тупо и просто, как мы и взяли за привычку - спросить. Девушка, обновлявшая содержимое холодильника в отделе, уставленном бутылками вина, опасливым полушёпотом сказала, что, оказывается, крепкий алкоголь тут продавать запрещено, но тем не менее эта практика повсеместно распространена, просто надо спросить за прилавком. Что мы и сделали. Нашему вниманию были представлены бутылки водки и виски, за каждую из которых продавец просил 25 евро. Мы переглянулись. 25 евро... Номер в отеле, однако! Или, если на то пошло, багажное место в "Jimmy". Тут зашли какие-то покупатели и продавец бутылки молниеносно спрятал. Мы пошли было на выход, но он что-то зашептал. Я даже не стала слушать, а Пол потом сказал, что он был согласен отдать бутылку за 20 евро. Выйдя из магазина, мы возмутились. Редкостный грабёж! Коллективно решив, что в таком случае алкоголь надо было везти с собой, мы переключились на вторую опцию.

На досуге я листала брошюрку, подаренную нам египтянином из "Оранжевого Тюльпана". Там значилось, что один из лучших кофишопов города находится нигде в ином месте, как прямо под окнами нашего первого пристанища в этом славном стольном граде. Туда мы и решили направить свои стопы. По дороге мы прошли мимо гей-бара, на углу которого жарко целовалась парочка представителей целевой аудитории вышеозначенного заведения. Я была в поросячьем восторге - стыдно признаться, впервые видела это вживую. И даже не вживую впервые. Через десять шагов, пока я находилась в мечтательной прострации по поводу увиденной мной сценки, Пол стал свидетелем того, как некий амстердамский гопник, набравшийся на праздновании, приставал к компании на велосипедах. Амстердам всё же небезопасный город по вечерам, особенно в центре. Мы ускорили шаг и вскоре были на месте.

Держа наготове удостоверения личности, мы зашли. Готовность номер один прошла не зря - паспорта у нас тут же спросили. Ах, какое же приятное ощущение - предъявить его и торжествующе оглядеть кофишоп – вот, даже я, с наивным взглядом заблудшего оленёнка, могу здесь находиться! Мы купили пакетик травки и по спейскейку, которые там предлагались в двух вариациях - черничный маффин с каннабисом или же брауни с гашишем. Я выбрала первое, Пол – второе (мы договорились делиться). Заказав это и ещё сок и чай, мы пошли наверх. Это был весьма уютный кофишоп, выгодно отличавшийся от своих более потрёпанных и замызганных собратьев, которых я встречала в изобилии в Роттердаме. Выпечка оказалась просто-таки пальчики оближешь! Позор на невкусные ямайские спейскейки из негостеприимного "Бушмана". Решив закурить, мы вдруг так вот с запозданием вспомнили, что у нас нет ни грайндера, ни бумаги, ни даже зажигалки. А в Bob's Youth Hostel, который мы могли видеть из окна, мы уже, к сожалению, не проживали, и права на пользование богатствами из ящика стола оттуда мы потеряли. Мы, кстати, видели, как туда вошли наши готы. Или эмо. Мы хотели помахать им, но они нас не видели. Я заорала в оконный проём "Эмо!", но тот меня не услышал, или притворился, что не услышал. Полц утверждал, что мой истошный вопль был просто слишком похож на "Эмма!". Вряд ли адресата моих криков так звали. Ну и ладно. В нашем освещенном номере какие-то две девушки занимались чтением. Обидно. Курить-таки хотелось, так что мы спустились вниз и купили ещё три готовых косяка. Один на двоих мы решили скурить незамедлительно. Прикуривать пришлось от свечки. Марихуанный дым, как всегда, был очень красив - густой, белый, со специфическим травянистым привкусом. Курение запечатлено Полом. Мы уселись ждать эффекта. Единственное, чего мы дождались, стараясь допивать чай и сок как можно медленнее и долго глядя в окно на то, как мусорщики борются с останками праздника - сонливость Пола. Мы решили вернуться в Мевлану, поспать там часов до четырёх, когда начинается рассвет, выскользнуть оттуда с полотенцами, прыгнуть в канал и вернуться спать до чекаута.

Сонные как мухи, у нас хватило сил только на то, чтобы пойти помыть голову (и уши, кстати, тоже) от оранжевой краски и проверить мой мобильный и почту на предмет отклика от людей из couchsurfing.com. Ответ был. Один. Отрицательный. Мы тяжело вздохнули и уснули, поставив будильник на назначенное время. И проснулись в десять утра. Спали оба без задних ног и сигнала не услышали в принципе. Мы поняли, что вот так вот рассчитывать на собственную силу воли посреди ночи больше не стоит. Ещё раз проверили все средства связи. На сайте нашли ещё один отказ. Собрались. Нам позвонили в номер по телефону и спросили, хотим ли мы номер на ещё одну ночь. На эту ночь цена поднялась сразу на 30 евро. Мы решили, что, так как главный праздник позади, мы сможем найти что-нибудь подешевле, да и может кто-нибудь из каучсёрферов решится приютить нас. Так что мы выписались и потащились исследовать улицу на предмет свободных номеров в отеле. Первым на очереди у нас был хостель Боба, с утра там как всегда царила неразбериха. Полц заслал меня туда одну. Пока я стояла в очереди к стойке, я вертела головой во все стороны, пытаясь найти своего дарёного коника. Его нигде не было. Я очень расстроилась. Я так старалась, рисовала... А они просто взяли и выкинули. Может, надо было не оставлять под пакетом молока, а передать из рук в руки? И только подойдя совсем близко к стойке я увидела свой рисунок. Он висел за спиной у работника, под коллекцией денег разных стран. На душе сразу потеплело.

Однако тёплое чувство продлилось недолго. Даже люди с бронью, стоявшие передо мной, были вынуждены зайти через пару часов, потому что в отеле была какая-то путаница с бумагами. Мне же они сказали, что у меня больше шансов, если я сейчас поброжу по другим отелям. Если же других вариантов так и не найдётся, то я могу попробовать пройти мимо через пару часов. Нам ничего не оставалось, кроме как двинуться дальше. Мы обошли множество мест, но нигде ничего утешительного не услышали. Мы даже второй раз зашли в пресловутый "Jimmy", где тот же самый флегматичный египтянин на пальцах показал, что минимум ночей, на который они согласны дать нам номер - две, а стоить это нам будет 150 евро в сутки. И, как и в прошлый раз, бесстрастно наблюдал наши удаляющиеся спины. Словом, везде было переполнено, а где не было переполнено, было дорого. Мы устало сели на сумки и пригорюнились. Тогда я решила попробовать нанести визит Луи - после того, как Сассь на прощание оставил милую записку и шизоидные носки в полосочку в подарок, мы поклялись в вечной дружбе. Да и когда мы у него жили, почти всё пустовало - с нами был только киевский дядька. В общем, мы отправились плутать по городу в поисках Луи. Проблема была в том, что я плохо помнила, как называлась улица, на которой находился его отельчик. Я точно помнила, что связано название было со всякими нелицеприятными вещами, вроде креста и страдания, но как всё это точно обыгрывалось, я вспомнить была не в силах. Так что даже спросить дорогу нельзя было. После получаса ходьбы с сумками мы присели на каменный бордюрчик погреться на солнышке и болтали. Отдохнув таким образом, я вспомнила, что неподалёку от Луи находился знаменитый парк игуан, что давало нам важный ориентир. Попутно мы прошли кафе, обклеенное постерами о том, как главы мировых правительств отмечали Queen's Day. Особенно нам понравился монтаж, где Путин и Обама шли в обнимку в оранжевых боа из перьев и футболках "Kiss me, I'm drunk" по трамвайным путям. Там ещё была трудноидентифицируемая женщина-политик, которую я точно где-то видела, но не могла опознать. Я предположила, что это Меркель. Однако млевший на солнце амстердамец, наслаждавшийся кофе в этом заведении, поправил меня - это была Хиллари Клинтон. Эх, я.

Совершенно случайно, тупо двигаясь вперёд, мы набрели на пресловутый парк, даже не успев ни у кого спросить направление. Дальше дорога мне была знакома. Луи я заметила сразу. Он лениво жмурился на солнышке, как всегда, покуривая, и как всегда, со своим верным блондинистым товарисчем, имени которого я не знаю. Он был очень удивлён, увидев меня вновь, но всё же сразу узнал. То ли потому что мы встречались всего месяц назад, то ли потому что я такая крутая, кавайная и незабываемая. Естественно, мысленно я поставила галочку напротив второго варианта. Луи был рад мне, передавал приветы Диме и Сассю, но на основой вопрос - есть ли у него место - он не смог ответить удовлетворительным образом. Я, признаться, немного рассчитывала на то, что он скажет что-то в духе: "Как, для вас? Да конечно у меня есть место! Проходите, располагайтесь, будьте как дома! Давайте я пойду наберу вам ванну, а когда вы выйдете, я как раз успею приготовить обед". Ну, можно даже просто место по приемлемой цене, без прочих бонусов. Но он виновато развёл руками, сказал, что у него всё переполнено и посоветовал пройти мимо часа в два, мол, тогда будет яснее, съедет кто-нибудь или нет. Неписаные субтитры к его речи гласили: "Мне правда жаль, но идите лучше своей дорогой - может, где ещё место найдёте". Мы ещё немного поболтали о том, какая это всё же суета сует - День Рождения Королевы, и мы с Полцем были вынуждены продолжать поиски ночлега уже вовсе без каких-либо ориентиров.

Нам ничего не оставалось, кроме как ехать обратно в центр, что мы и осуществили, сев на трамвай. От долгих прогулок с полным боекомплектом багажа конечности начинали ныть, да и живот подводило. Я возвестила, что голодна. И я была не одинока. Так что мы пошли в первое попавшееся кафе. Там были обалденно вкусные пирожные, сносный вайфай, наличие которого хозяин отрицал (ещё бы, вайфай-таки был не его, а из окрестных домов) и кошка, которая пришла полакомиться убиенной ею мышью прямо перед нашим столиком. Впечатляющее и поучительное зрелище, не очень совместимое с приёмом пищи. К счастью, она подождала, пока мы закончили, прежде чем самой приступить к трапезе. Об этом и многом другом мы поведали Готу, удачно оказавшемуся тогда в аське. Насытившись и всласть попроклинав не отвечающих на наши слёзные копипейстные мольбы амстердамцев (особенно Каменного Омара, ради привлечения которого я столько старалась), мы выдвинулись на поиски прибежища. Наши перспективы выглядели нерадужно: судя по сайтам в интернете, мест в городе практически не оставалось. Но нам ничего не оставалось делать, кроме как пытаться.

Мы снова стали обходить близлежащие постояльни. На Bob's Youth Hostel, когда мы, полные надежды, прошли мимо, висела табличка "Fully booked". Мы были в самых разных местах, даже в отеле, располагавшемся над кофишопом, где нас на входе тут же попросили предъявить паспорта чтобы просто войти, но ничего, подходившего нам по деньгам не находили. То бишь, чаще всего мы не находили ту же надпись, что и на отеле Боба. Впрочем, пару подходящих кроватей мы всё же нашли, но, по злой иронии, места были в женской общаге. Я предложила Полику накрасить его и одолжить ему свою мини, чтобы мы могли представиться парочкой лесбиянок, где он играет активную роль, но тот почему-то отказался. Нам любезно предложили воспользоваться отельным инетом, чтобы поискать что-нибудь ещё, но мы решили, что вряд ли что-то изменилось с тех пор, как мы смотрели в кафе. Мы попробовали пройти снова мимо Мевланы - нашего спасительного отеля, насчёт которого мы уже успели так пожалеть, что отказались от места там с утра. И, что интересно, место там оказалось. Нам предложили одноместный номер, правда, но это было лучше, чем ничего, тем более, что цена была неплохая. Единственное что если мы его брали, то брать надо было сразу на две ночи. Это нас поставило в тупик и мы решили подумать.

А пока мы думали, мы снова стали шнырять по другим отелям. В одном из них нам посоветовали обратиться в "Hotel runners", офис, спонсирующийся объединением хозяев отелей. Словом, эдакий своеобразный нервный центр, который как раз занимался подыскиванием свободных номеров. Естественно, все отели он охватить не мог, но нам сказали, что во всяком случае значительная их часть там представлена. Пока мы шли туда, мы зашли ещё в несколько мест, опять-таки без особого успеха. В самом офисе дяденька развёл руками - на сегодня забито было по его данным абсолютно всё, без малейшего остатка. Я спросила, что он мог бы нам в таком случае посоветовать, и он сказал, что ответ на такой вопрос был бы небезынтересен многим туристам сейчас, но он, к сожалению, ничего полезного сказать не может. Вот разве что мы можем попробовать прийти завтра с 9 утра, вдруг кто-нибудь да откажется от места и уедет раньше, но шансы очень малы. А ничего другого он не может предложить. Мы было сунулись обратно в Мевлану от безнадёги, но и там уже красовалась табличка «Full». Тут мы и поняли, что это конец.

Dans le port d'Amsterdam (заметки об Амстердаме - 2)

2009-05-18T08:26:56Z

Прошло ещё только две недели, а мои Амстердамские каникулы уже кажутся такими далёкими... Собственно, путешествие длилось до тех пор, пока в восемь утра четвёртого мая я не ввалилась в квартирку в Лёвене, вымотанная, лохматая, одетая, мягко скажем, эклектично: мини-юбка в горошек поверх мужских серых брюк, и сверху не лучше. Вернувшись во влажную духоту я поняла: всё, конец. Я сменила вагон в жизненном поезде, а состав разъединили. Прежний вагон остался стоять на путях, тёмный, пустой, заброшенный, а в новом только-только зажглись огни и включили отопление, было ещё так холодно... Холод отуплял, парализовал. Но он не вечен, скоро радиаторы нагреются и начнут отдавать тепло. Я наконец разогну поджатые под себя в попытке согреться ноги, уютно свернусь клубочком и засну. Но пока ещё было мертвецки холодно, и я села как стояла, на два месяца не мытом полу, около двери. Новый вагон замер в ожидании свиста станционного смотрителя. Одно движение, одно слово - и мы тронемся. Стоп-краны в этом поезде сломаны, движение назад уже не то что не обратить, не остановить. Но пока финальный свисток не дан, я могу немного побыть так - между, рядом. Попробовать разжать сомкнутые на поручне прежнего вагона руки, чтобы, когда новый тронется, не содрать кожу на ладонях, не вывихнуть сустав - поезда трогаются так резко, а судорожная хватка куда как крепка. Но долго оставаться в любом случае нельзя... Это не по правилам. Я вздохнула и встала. Где-то в железнодорожной реальности пронзительной нотой на секунду повис свист станционного смотрителя. Он помахал мне рукой, и я ответила - кто смотрел со стороны, мог бы подумать, что я машу обеденному столу. Что ж, можно сказать и так. Что-то вроде "Здравствуй снова, дорогой стол! Как ты поживал?". Если он и обратил на меня внимание, то виду в любом случае не подал. Потом я пошла зачем-то чистить зубы - зачем, если я сразу после этого села есть йогурт? Переоделась... Все эти действия не отняли особо много времени, но поезд всё набирал скорость. Он шёл всё скорей, скорей, и кусочек моей жизни оставался так неумолимо позади, такой одинокий, растерянный, если смотреть с моего нового положения. Легче отвернуться и постараться забыть, но забывать не хотелось. Так что вопреки встречному ветру я смотрела. Странно, но почему-то от ветра в этот раз не плакалось. Совсем. Через полчаса прежний вагон окончательно скрылся из вида. Я задвинула раму, села на своё место, указанное в билете, сложила руки и попыталась смотреть вперёд. Теперь уже не остаётся ничего, кроме как смотреть вперёд.

Всё это объёмистое лирическое отступление было к тому, что мне жаль, что всё позади. Хорошо, конечно, что это было, но Маркес может запихнуть себе в рот кед - жалко и всё тут. Тем более странно, что путешествие-то не было выстлано розовыми лепестками, и радужки в небесах не сверкали, и с оных же конфетти не падало. В общем, хорошая была конечно поездка, но не без своих сложностей, напряжённых моментов, неловкостей, разочарований и иже с ними. Были мучительно тянувшиеся часы. Но стоило оставить это всё за спиной - и я готова ещё и ещё раз ходить по углям, только бы чувствовать тепло пламени. Странная всё же штука память - сейчас так подумать, и будто и не было всего плохого. То есть, помню, что было, но это кажется таким надуманным, плоским, неважным... Вторая поездка дала мне не меньше, чем первая. Я чувствую себя совершенно иначе, чем до неё. Это не очень приятное ощущение, я не чувствую себя радостнее или веселее, но я чувствую себя свободнее, сильнее. Может, это и к лучшему.

Второе путешествие началось весьма неожиданно - с побега моего попутчика, Полца собственной персоной. Исчез он так внезапно, что я даже не успела опомниться, и в тот же день за ним не поехала. Поначалу я, конечно, была как минимум в растерянности, тем более, что до трёх часов ночи его смс мне не досылалась и я вообще не могла понять, в чём дело и чего это он так внезапно сорвался с места. Но поехать мне очень хотелось - я всегда любила путешествия. Совершенно особенная часть жизни. Может, бегство от замкнутого контура повседневности, а может, экскурс в новое и неизведанное. Зависит от степени цинизма человека. Зачем бы Пол ни смылся и что бы он там себе ни думал, и как бы меня ни удерживали в Бельгии, поездка мне была необходима. А если мне что-то нужно достаточно сильно, то меня ничто не остановит. Ну, почти ничто. В любом случае, никаких ураганов, тайфунов и тентаклеватых пришельцев из космоса на мою голову не приключилось, так что на следующий день после намеченного отъезда я села на поезд.

С поездами в Бельгии всё не так просто. Чтобы не потеряться, я проверила маршрут по сайту железнодорожной компании Бенилюкса. Из Лёвена мне надо было пересесть в Мехелене на поезд, отправлявшийся через 5 минут после моего прибытия. Время на пересадку было небольшое, так что если бы поезд опоздал, мне пришлось бы туго - тут такое не то чтобы редкость. Но кто не рискует, тот не смотрит на проституток, так что нагрузившись как мул заведомо бесполезными вещами, среди которых находились и те вещи, которых мне больше всего не хватало в предыдущей поездке - сиречь, зубная щётка (к своему ужасу, за поездку я всё равно ни разу ею не воспользовалась. я негигиенична и ужасна), расчёска (опять-таки два дня не пользовалась. лень), деньги (май прешес-с-с!) и документы (не менее прешес-с-с). По прибытии в Мехелен я было радостно ломанулась на нужную платформу, попутно чертыхаясь из-за запутанности станции, и тут краем уха уловила <станционное хриплое бла-бла-бла> Амстердам. Я глянула на табло отправлений, на коем значилось, к моему восторгу, что поезд на Амстердам... отменён! Вот так вот запросто - ни здрасьте, ни до свидания, ни утешительной конфетки. Пылая праведным гневом и желая нести мстю во имя Луны, я понеслась в билетную кассу спрашивать, как дальше жить. Мне сообщили, что можно или остаться на станции, и через час я уеду отсюда же, или поехать на Антверпен-Берхем и попробовать ждать поезда там, т.к. если поезд по каким-либо причинам отменяют, то для возмущённых людей запускают другой. Иногда. Если с утра с правильной ноги встали.

Как всякая оппортунистка, я решила поехать в Берхем. И мысленно погладила себя по головке, когда кондуктор прошёл по вагону, оглашая, что тем, кому в Голландию, в Берхеме надо будет пройти на пятую платформу. Что я и сделала. Я плюхнулась в кресло найденного на вышеозначенной платформе поезда и приготовилась к отбытию. Светило солнце, всё было радужно... До того, как я просидела в вагоне уже пятнадцать минут, а он ещё и не думал трогаться. В этот удобный момент включилась внутренняя связь поезда, и машинист уведомил о том, что локомотив никак не хочет прицепляться к составу и всё это занимает несколько дольше, чем они планировали. Затем он принёс нам свои извинения и понадеялся, что мы скоро поедем. Все пассажиры дружно принялись надеяться тоже, причём с самыми кислыми и грозными лицами. Прошло ещё пятнадцать минут. Из пятнадцати они превратились в двадцать. В общем, когда по истечении этого времени снова включилась связь и машинист сообщил, что мы наверное всё же не поедем, его предложение насчёт того, как пассажирам теперь поступить, потонуло в возмущённых воплях последних. Огромный негр со злобой повторял "Стюпит! Стюпит!" с французским акцентом и смерял побледневшего кондуктора ненавидящим взглядом. Только половина путешественников успела выгрузиться, как радио вдруг снова зашумело и машинист передумал: мы всё же едем! Все назад! Эти самые все принялись радостно галдеть и оперативненько всосались обратно. Поезд вроде как зашумел, демонстируя свою боеготовность. Пошумел, пошумел... Затих. To make a long story short, когда через очередные пятнадцать минут машинист-таки признался в своей полной криворукости, ненависти не было предела. Я бы полчаса назад могла спокойно уехать из Мехелена на следующем поезде, если бы не мой врождённый дуравантюризм.

Спустя два часа после моего выезда из Лёвена я сидела на втором поезде из Антверпена, в неудобном кресле в приятном соседстве туалета и потных злых попутчиков ещё с прошлого так и не отъехавшего состава. Мне ещё повезло найти сидячее место, не зря я всех обгоняла на повороте. Этот поезд тронулся всего с пятиминутным опозданием, но с места он сдвинулся, да ещё как. Это меня уже обрадовало. Последующие полтора часа я изучала пейзажи и меняющиеся лица пассажиров. Амстердам встретил меня облачным небом, толпой людей, температурой ниже градуса на три, чем в Бельгии, и криками: "Beautiful!". Ещё бы, понадеявшись на тёплую погоду, я одела мини-шорты. Все нормальные люди оделись как всегда, а я всё туда же, выпендрилась. Ну и что? Зато я beautiful, and Turkish middle-aged men are totally digging me!

Как мы и договорились с Полцем, я прошла от Центрального вокзала до первой трамвайной остановки. Прождав пять минут, я получила от него звонок, в котором тот сообщал, что немного заплутал. Мы встретились-таки где-то через полчаса, на пол-пути от остановки до станции, потому что он запомнил, что мы договаривались встретиться на станции. Но зато мы встретились. Если честно, я беспокоилась, что придётся мне одной по Амстердаму шарахаться, что далеко не так увлекательно.

Первым делом мы пошли на поиски отеля. "Оранжевый тюльпан", в котором мы с Димой и Сассем останавливались в прошлый раз, был полон. Но так как я была длинноволосой блондинкой в мини-шортах, египтянин-ресепшенист достаточно подробно описал, где нам имеет смысл поискать номер. Он даже взял какую-то туристическую брошюрку об Амстердаме с картой, и пометил наше настоящее местонахождение и то, куда нам надо пройти. Улица называлась Beursplein. Карта, кстати, оказалась совершенно бестолковой и непонятной, как мы обнаружили, пройдя метров пять и поняв при взаимном перекрёстном допросе, что никто толком не понял сопроводительных указаний. Попытавшись сориентироваться по карте, мы потерпели сокрушительное фиаско. Как позже выяснилось, брошюрка была полна небесполезной информации о городе, но вот для ориентировки по нему она была профнепригодна. Тогда я решила зайти в Bob's Youth Hostel, находившийся неподалёку. Там мы и нашли пристанище. Наша комната находилась в другом доме. Это была настоящая квартира! Когда мы поднялись по жутко крутой лестнице, я заметила лежавшие наверху шоколадные печенюшки. Здраво рассудив, что раз они в обёртках, вряд ли кто туда наплевал и подсадил культуру вируса эбола, я стянула одну пачку из трёх. Кто бы их там ни оставил, на одну пачку-то он не обидится, наверное? (Впоследствии я стибрила и остальные две) Повозившись с выбором двери, в которую нам надо, так как табличек с номерами на них не было вообще, мы методом тыка и подбора ключей зашли. Коридор был совмещён с кухней, дверь в ванную была приоткрыта. Несмотря на включенный свет, кроме нас, очевидно, никого не было. По обоим концам коридора опять-таки стояли двери, ведшие, очевидно, в собственно комнаты. Мы, недолго думая, выбрали открытую. Было весьма мило и опрятненько, несмотря на скромность, хотя Пол выразил своё фи, сказав, что в Риге за меньшую цену было в несколько раз приличнее. Моей первоочередной заботой было поставить на зарядку телефон, так как я обязалась сообщаться по утрам и вечерам. Так я и поступила. Передохнув пару минут мы решили полюбопытствовать, что за другой дверью. Мы надеялись войти и застать кого-нибудь за чем-нибудь постыдным, но дверь оказалась запертой на ключ. Впрочем, один из ключей в нашей связке как раз подошёл к замку. За дверью была другая комната, но она была гораздо привлекательнее первой. Там был даже милый столик и плетёный сундук непонятного назначения, который, впрочем, очень нам приглянулся. Недолго думая, мы перетащили вещи в другую комнату. Удовлетворённые собой, дверь мы заперли, и пошли на покорение Амстердама.

Незадолго до отъезда мы узнали, что на 29-30 апреля приходится голландский государственный праздник, День Рождения Королевы, отмечающийся с особым размахом именно в Амстердаме. Признаться, для нас обоих это было сюрпризом. Этот день описывался во многих источниках как largest and craziest party of Amsterdam. С одной стороны, многообещающе, с другой - пугающе. Главным отличительным признаком празднования был оранжевый цвет, все носили хоть что-то такой окраски. Мы ещё в Лёвене хотели найти что-то в этом духе, но Лёвен-таки не лучшее место для шоппинга. В общем, первым делом мы решили пройтись по секонд-хендам, которые Полц успел нагуглить. Первая остановка - Волвенстраат, которую кинофил Пол упорно называл Волверинстраат в честь очередной части опупеи про Людей-Икс. Изрядно поплутавши, мы нашли-таки это заведение. Давно я не видела такого устрашающего количества ужасающего трэша по пугающим ценам. Впрочем, впечатление было скорее хорошим - трэш был очень забавный, вроде красной шляпы а-ля Д'Артаньян со страусиным пером и китчевой брошкой. Я бы даже купила, имей я лишние деньги. Это же прелесть! Полц выбором удовлетворён не был: в основном там были представлены женские вещи. Затем мы стали искать Ватерлооплейн, где находился второй объект интереса. По дороге мы заглянули в Макдональдс, в который мы через несколько дней вернулись, но с другими целями, нежели потешить внутренности свежей фаст-фудятинкой. Находясь там, мы беседовали на многие важные и философские темы, вроде "Хотела ли бы ты быть калифорнийской сёрфершей?". Никогда в жизни над этим не задумывалась, но оказалось, что хотела бы.

Дома на Ватерлооплейн, куда ни кинь взгляд, сплошь имели устрашающие номера вроде 283, а нам нужен был, ни больше ни меньше, номер 1. Переполошив по этому поводу трёх уборщиков и двух полицейских, секонд-хенд мы нашли. Вот только он был уже закрыт. Так мы несолоно хлебавши прогулочным шагом и маршрутом направились обратно в отель. Набредши на какую-то тихую улочку, мы присели на чьё-то крыльцо и принялись впитывать Амстердам - таким, каким я его помню и люблю со времён первой поездки. Деревья стали зеленее, легкие семена вязов созрели и разбрасывались ветром вокруг целыми пригоршнями, похожие на зеленовато-бурых мотыльков, порхающих над каналами. Было сравнительно тепло. Всё же предпраздничный Амстердам был слишком шумным, слишком людным. Мы не вписывались в это чуждое нам веселье. Поэтому мы сидели и смотрели на канал, и слушали с мобильного Полца музыку, по-особому трогавшую за душу в этом кусочке хрупкого, светлого Амстердама, весенне-зелёного, почти радостного, но скорее спокойного, по-солнечному. Каждая песня немного резонировала внутри, и даже закрыв глаза, чтобы сосредоточиться на том, как ловить звуки в тёплом ветре вокруг, я видела выжженный на моей сетчатке образ мостовой, и домиков по краям воды - голландских от крыш до фундамента, будто с открыток. И было бы хорошо, если бы наше мирное пребывание не было прервано появлением грозно выглядевшего голландца, свесившегося со своего крыльца из соседней двери. Он просто стоял там, облокотившись на перила, и смотрел на нас. Я могла бы предположить, что он был реинкарнацией удава, по ошибке принявшей нас за кроликов, но было очевидно, что он пытается таким образом нас заставить чувствовать себя неловко и убраться восвояси. Но без вербального контакта это сделать я отказывалась, так что некоторое время мы вот так безмолвно и сидели. А он стоял. Комедия надоела ему первому, так что он озвучил свои претензии. Со злым лицом он вежливым голосом сказал на нидерландском, что "вон там вот (потрясание указующим перстом, не перепутайте с пальцем!) есть очень удобные скамейки". Между строк (какие к чёрту строки, между слов) ясно читались нелестные эпитеты в адрес нарушителей порядка, сиречь нас. Я сказала, что мы, мол, всё поняли и сейчас туда пойдём. И я бы встала и пошла, если бы он удовлетворился моим объяснением и вернулся в своё гнёздышко. Но он этого не сделал. Он продолжал стоять и буравить нас подозрительным взглядом. Такого возмутительного и необоснованного недоверия к собственной персоне я вынести была не в силах, и осталась на прежнем месте. Тогда он почему-то решил перевести свою фразу на немецкий, возможно, подумав, что на языке нацистов это звучит более угрожающе и мы испугаемся, что он посадит нас в газенваген. Ну, конечно, он мог ещё решить, что мы немцы, но а) я ответила ему на нидерландском и б) ничто в нас не указывало на принадлежность к арийской расе, например, при сидении на крыльце мы квашеной капусты с сардельками и галлонами пива не поглощали. Я не менее вежливо напомнила ему, что нидерландский понимаю, и что мы сейчас уйдём, сделав ударение на последнее слово, чтобы он понял, что и ему тут делать нечего. На это он ответил, что всё понимает, но если разрешить хотя бы одному человеку сидеть на крыльце, другие подумают, что это всем можно, и скоро придётся гроздья молодёжи погаными мётлами с каждого крыльца гнать (моя вольная поэтическая интерпретация его речи). В общем, мне эти препирательства здорово надоели, помимо того, что попросту меня взбесили, и я потащила Пола в направлении указанных удобных скамеек. Блюститель чистоты крылец сказал мне в спину нечто вроде того, что если бы я была на его месте, я бы его поняла. К счастью, мне не суждено хоть когда-либо оказаться на месте лысеющего очкастого голландца в дурацкой гавайке.

Со скамейки мы покормили уток и послушали ещё пару песен. Становилось холодно. Обратно мы вернулись через квартал Красных Фонарей, но было ещё слишком рано и он только-только начинал просыпаться. Зато ночная жизнь в городе в целом цвела и пахла, начинался Queen's Night - огромная пати по всему городу на всю ночь. Народ толпился там и тут, порой было почти невозможно пройти. Мы решили, что нам нужно или напиться, или накуриться, иначе насладиться этим делом не получится. Тут же встал вопрос, что именно делать. В магазине на углу отеля мы не нашли ничего крепче 5%. Это смешно. Алкоголь никогда не славился своим приятным вкусом, так что мы единодушно решили, что если пить, так уж что-нибудь крепкое, чтобы пришлось пить как можно меньше. По приходу в отель Пол возвестил, что устал. Я и сама как-то вымотанно себя чувствовала. Я полезла в сумочку искать телефон, чтобы написать вечернюю смс-ку, и тут вспомнила, что когда мы перетаскивали вещи из одной комнаты в другую, телефон с зарядником я забыла! Был большой шанс, что в другую комнату кто-то уже заселился. Я осторожно подёргала ручку: так и есть, заперто. Мда, плюс энное количество пунктов к моей лошаристости. Мы решили, что вариантов развития событий есть три: а) люди из соседней комнаты нашли телефон и решили его прикарманить, что-либо делать уже бесполезно, б) люди из соседней комнаты нашли телефон и отнесли на ресепшен, надо будет завтра спросить и в) они или нашли его, или нет, но в любом случае можно попробовать написать им записку с просьбой его вернуть. Таковая и была составлена под чутким руководством Полика, она была очень вежливая, грамотная и с цветочком. Мы оставили её на кухне, прямо под лампой.

Потом мы пошарились по комнате. В столе мы нашли грайндер и папиросную бумагу, умилились. Потом тестили сундук. Оказалось, я в него даже вполне могу вместиться, что было даже зафотодокументировано. Потом мы смотрели в окно. Оно было слишком маленьким, так что на подоконнике, как в Оранжевом Тюльпане, не посидишь. Мы примостились около него на корточках и обсуждали прохожих, посетителей кофишопа напротив, общались жестами с сидевшей на ступеньках дома и обедавшей парочкой, гадали, что же они там делают у себя дома, куда был хороший обзор ввиду широких окон, и ждали, пока на работу выйдут проститутки. Несколько витрин находилось прямо на нашей улице, в поле обзора. Но то ли из-за праздников они взяли выходные, то ли поленились... В общем, одна постояла полчаса и куда-то ушла. Мы договорились завести будильник на два часа ночи и пойти посмотреть на празднование Queen's Night. Угадайте с одного раза, проснулись мы или нет. То есть, мы оба проснулись, Пол даже встал, походил по комнате, а я лежала и делала вид, что сплю, умоляя всех Богов, чтобы это выглядело убедительно и мне не пришлось вылезать из-под тёплого одеялка. В итоге, так мы и продрыхли до самого утра - часов до десяти, наверное. Тверезые, в здравом уме и твёрдой памяти, кстати.

Следующий день как раз и был Queen's Day. Он был отравлен для меня с самого начала, с самой первой мысли по пробуждении, а возможно даже и до того, и всё же он был хорошим - особенно в конце. Прозаичные проблемы всегда самые неприятные - они фундаментальны, зубодробительны, низменны и при этом непреодолимы. Вопрос стоял просто - у меня не было денег. Ночёвка даже в не таком уж дорогом хостеле стоила мне буквально трёх четвертей всех моих капиталов. Нет денег - нет путешествия. Мне отчаянно не хотелось уезжать и бросать всё вот так вот - после одного неполного дня. Мне не хотелось, чтобы всё вот так вот быстро и глупо заканчивалось. Но выбора у меня тоже особо не было. Я надеялась, что мы сможем найти что-то дешевле, но надежда была слабой... И я постаралась задвинуть эти мысли как можно дальше, но они упорно вертелись в моём сознании, абсолютно меня угнетая. Почти весь день я ничего не могла нормально делать, не могла нормально слушать или говорить, в моём сознании неустанно звучало "Тебе придётся уехать". Даже мысль эту озвучивать мне не хотелось... И я молчала. И унывала. Это было тяжело для меня, но для Пола, полагаю, было вообще весьма неприятно - без явной на то причины я выглядела кисло. Не знаю, что он думал... Но признаться в чём дело мне было ещё тяжелее. Так что я просто молча встала с постели и первым делом пошла посмотреть в окно.

Прямо под нашими окнами кто-то продавал на огромном покрывале всякий мусор, в духе старых париков, напоминавших выпотрошенных йети, грампластинок, потрёпанных комиксов и даже кучи спортивных костюмов, выглядевших так, будто продавец поймал банду гопников и снял с них скальп. Всем ведь известно, что скальп гопника - это его спортивный костюм. Мы помахали продавцу и стали собираться. В частности, Полц решил снять художественное видео прыганья нас на кровати. Кровать чуть не сломалась, я долго валялась, переводя дыхание, а в итоге запечатлелись только наши ноги. Подстава. После этого я хотела пойти проверить судьбу записки, и обнаружила около изголовья знакомый синий прямоугольник телефона. Радости моей не было предела! Пол сказал, что, встав, пошёл умыться, и на кухне заметил на записке мой мобильный вместе с зарядником. Я проверила своё послание. Под моим текстом было приписано "Here you go, sweetie =)". Я повеселела и пожелала жившим по соседству с нами готам долгой и счастливой жизни. Потом мы попытались написать жалостливое сообщение на couchsurfing.com в сообщество Амстердама, чтобы кто-нибудь сжалился и пустил нас к себе - особенно актуально это было в моей ситуации, так что я старалась, как могла. Пол тоже не ударил в грязь лицом, и совместно нами было рождено прелестное, светлое и трогательное эссе о двух обкуренных заблудших в дебрях Амстердама оленятах. Правда, оленятами мы остались на русском и в нашей фантазии, а на деле пришлось обойтись английским ширпотребным заменителем "lambs". Мы указали свой (то есть, мой) номер телефона и приготовились к лавине звонков. А между делом стали приводить себя в божеский вид. В честь праздника я постаралась намазать на себя что-нибудь оранжевое, так что на улицу я вышла в оранжевых тенях и с пугающими оранжевыми губами.

Для начала мы пошли на завтрак. Народу там была тьма-тьмущая. С трудом пробившись к столу, я ухватила себе чашку чая: аппетита особого не было. Пока Пол завтракал, я решила удовлетворить висевшую на ресепшене просьбу, дословно: "WANTED: drawings, sketches, comics, doodles for the walls". Мои выдающиеся художественные способности могли бы серьёзно облагородить интерьер, так что я выдрала листочек из блокнота и принялась за дело. В итоге мной был нарисован в профиль очаровательный коник с надписью "кокаин" на боку, пасшийся на лугу с цветочками под солнцем а-ля тюремная татуировка. В небе также находились булкообразные облака, а на пастбище кроме коника обреталась схематичная фигурка Кэтрин Зеты-Джонс, напевающая "All that jazz". Всё это было украшено надписью "From Estonia with love" и фирменной нэкомордочкой. Пока мы завтракали, мы немного поговорили с заезжим англичанином, с восторгом отозвавшимся о предыдущем опыте празднования ДР Королевы. Это меня несколько приободрило – вдруг и нам понравится? Потом к нам подошла девушка и спросила: "Have you decided yet what you're gonna do about tonight?". Я почему-то решила, что это кто-нибудь из амстердамских туристов ищет компанию на вечер, а так как планов у нас не было никаких, я осведомилась, что она может предложить. По её осоловелому виду я поняла, что ляпнула что-то не то. Она оказалась работницей отеля и хотела узнать, будем ли мы здесь останавливаться ещё на одну ночь. Мы отказались, о чём потом крупно пожалели. Перед уходом своё творчество я оставила на стойке, прижав пакетом молока.

Мы вышли на улицу, гружёные сумками аки волы. Улицы были сплошь заполонены шагающей в бесконечность шеренгой оранжевых фриков и фрикоидов. Их движение ограничивалось исключительно расставленными тут и там лотками, к которым проявил незаурядный интерес Полц, ибо хотел отовариться солнечными очками. Но прежде чем начать тщательные поиски, я настояла на том, чтобы мы озаботились оставлением вещей где-нибудь, потому что рюкзак за плечами не способствовал приятной прогулке, да и его сумка, собственно, тоже. Мы бодро почапали до вокзала, с трудом проталкиваясь сквозь апельсиновую лавину, и тем больше было наше разочарование, когда, придя на место, обнаружили, что камера хранения была оцеплена отрядом ж\д работников, уведомивших, что в связи с праздником у них всё переполнено, так что проходите мимо. Мы очень сильно рассчитывали на вокзальные камеры хранения, так что такой вот отказ нас сбил с толку. Мы спросили, что же начальница отряда нам в таком случае посоветует, и она порекомендовала стоянку велосипедов (почему-то) или отель. Стоянка велосипедов находилось прямо поблизости, так что для начала мы направились к ней. Это гигантское двухэтажное строение, во все стороны ощетинивающееся, как вы уже догадались, двухколёсными педалеватыми средствами передвижения. По дороге мне бесплатно дали огромную оранжевую шляпу, которой я очень обрадовалась. Вид у меня был в ней предурацкий, но это же ДР Королевы, такой шанс примерить на себя какой-нибудь нелепый образ! У стоянки дежурили два негра. Мы обратились к ним, и они сказали, что могли бы посмотреть за нашими вещами до десяти вечера. Мы уже было договорились, когда они спросили, как у нас дело обстоит с важными вещами. Прослышав о лаптопе Полца, они отказались принимать на себя такую ответственность, направив нас в близлежащий отель, служащий коего известил нас о переполненности их багажного отделения. Мы попробовали ещё раз убедить сторожей со стоянки, тем более, что Пол своим ноутом не особо дорожил, но те ушли в глухую оборону, сказав, что они бы может и посмотрели, но их сменщикам, заступающим через два часа, уж точно доверять никак нельзя. Они указали нам на улицу с множеством отелей и сказали "Дерзайте!". Ну, или что-то в этом репертуаре.

Делать нечего, пришлось дерзать. Отказывали нам практически везде, что усугублялось постепенно устающими конечностями, шумом и обилием толпы, затруднявшей движение и вообще не особо приятной. В одном отеле перед нами практически сразу захлопнули дверь, в восхитительном отеле "Jimmy" флегматичный египтянин молча предъявил нам калькулятор с числом 25, что означало, что он согласен оставить у себя наш багаж за 25 евро. С человека. Багаж! Комната в хостеле дешевле на три евро стоит. Если бы это был шкафчик повышенной комфортности с кроватью и умывальником, я бы ещё подумала, но так... В ещё одном отеле, около которого продавали вожделенный нами оранжевый спрей для волос, симпатичный ресепшенист развёл руками, но сказал, что в отеле "Континенталь" (какое сакраментальное название) дальше по этой улице работает милая девушка, которая, возможно, захочет нам помочь. Нам ничего не оставалось, кроме как идти туда. Попутно заходя во все открытые двери с просьбами о помощи, на которые нам неизменно отказывали. Я начала не на шутку нервничать, что передалось и Полцу. Мы оба были злые и мрачные. Хвалёная милая корейская девушка из "Континенталя" тоже нас обломала, но, во всяком случае, весьма дружелюбно. Следующим отелем, который привлёк наше внимание, стал "Тамара" - естественно, благодаря названию. Я поднялась в эту самую Тамару, и нашла там дымящего марихуаной пенсионера, вперившегося орлиным взором в зомбоящик, и хипповатового вида девушку. Первой меня заметила девушка, но не раньше, чем я, через секунд двадцать семь стояния, кхекнула. Та подпрыгнула, вслед за ней удивился явлению Христонэки народу и пенсионер. У него всего лишь округлились глаза. Они начали наперебой меня расспрашивать, как я сюда попала. Оказалось, сегодня они хотели устроить себе выходной. Единственный их прокол был в том, что дверь оказалась открытой. В общем, я стала упрашивать их посмотреть за вещами. Они долго колебались, но вид у меня был до того несчастный, что их сердце дрогнуло. Долго они сторожить багаж не могли, и сказали, чтобы мы пришли за вещами до четырёх, потому что потом они уйдут и вещи наши выкинут (так и я поверила, ну да ладно). Времени без сумок нам это давало не особо много, но мало - лучше, чем ничего. По крайней мере, без чумоданов удобнее ходить и искать другое место, а как найдём, там уж всё оперативненько и перетащим. И это давало нам возможность хоть немного погулять. В общем, таким образом мы оставили вещи под их опекой и влились в стройный фантоцветный поток празднующих.

Прилавки вокруг ломились от обилия мусора из всевозможного материала, а также всяческих форм, цветов и размеров. Я вознамерилась было стать Суперменом наоборот: как известно, тот ходил в красных трусах поверх штанов, а я хотела было купить красный кружевной лифчик размера D за 50 евроцентов и одеть его поверх топика, но меня остановила исключительно жадность. Мы решили ещё раз наведаться на Ватерлооплейн, проведать закрытый секонд-хенд. Скажу загодя, мы приходили почти каждый день, и до конца нашего пребывания этот чёртов магазинчик оставался закрытым. Продираться через толпу без вещей стало легче, но не намного. Мы остановились послушать трёх старушек, распевавших на мосту, Полц даже снял их на видео. Они были милы и напоминали постаревшее трио из «Мамма миа». Наше восхищение разделял пьяный дядька, устроивший им подтанцовку. А буквально через несколько метров группка ямайцев лупасила в барабаны и от души этим наслаждалась. Удивительно, как одна музыка совершенно не мешала другой.

До места мы добрались достаточно быстро, мы уже привыкли всё и у всех спрашивать, и рано скорее чем поздно кто-нибудь давал ответ. Мы, правда, достаточно долго плутали туда-сюда на одном особенно трудном участке, где было сразу несколько указателей с интервалом метров в пять, все из которых указывали на Ватерлооплейн, но в разном направлении. Признаться, этот факт до сих пор остаётся для меня загадкой. Полц искал конкретно две вещи: в первую очередь солнечные очки, во вторую - галстук. Я же просто вертела головой по сторонам, вдруг бы мне чего приглянулось. Приглянулся мне исключительно плюшевый покебол, да и тот с подачи Полца. Впрочем, покупать его я не стала, так, полюбовалась издали. Убедившись в том, что цель нашей прогулки закрыта, мы стали рыться в кучах вещей, заполонивших небольшую, в общем-то, площадь. И совершенно случайно я заметила галстуки. Это были единственные галстуки, которые мы успели встретить на нашем немаленьком по сути пути, иначе я бы не стала обращать на них внимания. Выглядело это скорее как, уж извините за неаппетитное сравнение, блевотина текстильной фабрики имени Кащенко.

За неимением лучшего и по причине общей трэшевости окружающей среды (хотя нет, это был уже четверг), мы стали выбирать среди имевшегося. За один галстук анонимный (его не было в поле зрения) кровопийца желал 50 сребреников, то бишь, ту же цену, что и кто-то за красный лифчик размера D. Впрочем, он предлагал умопомрачительную скидку - купи два, возьми три. Мы с Полцем сошлись во мнении, что за то, чтобы люди такое брали, нужно ещё доплачивать. Поэтому я предложила галстуки стибрить, тем более, что продавца не было видно. Впрочем, в этом преступлении против человечества (сиречь, продаже пёстрых удавок), я подозревала унылейшего вида потрёпанного лысеющего дядьку, мутным взглядом щупавшего небо по соседству с припаркованным рядом с прилавками трейлером. Пол оказался на удивление законо- и добропорядочным и осудил мою воровскую натуру. Кстати, насчёт дядьки я оказалась права - он заметил наши душевные метания и поспешил к нам на помощь со скоростью 10 см\сек. Пол приобрёл у него прелестный ситцевый жёлтый галстук в чёрную пятнышку. Ещё он взял нечто, что также находилось под табличкой "галстуки", но вообще это было больше похоже на кустарное орудие для самоубийства цвета "застиранный индиго, пролежавший в бабушкином шкафу 35 лет". Пол утверждал, что это гармонировало бы с его штанами. Может быть, хотя мне кажется, штаны обиделись за такое голословное обвинение: гармония с этой штукой невозможна в принципе. Это, как говорится, pure hate.

Времени нет, время не тут, как нас зовут? (заметки об Амстердаме - 1)

2009-05-07T10:00:25Z

Я долго собиралась с духом, прежде чем приступить к заметкам об Амстердаме, но дольше откладывать уже невозможно: забудется. А мне хочется оставить хоть что-то, чтобы можно было вспомнить и улыбнуться, снова окунуться в странную, немного неловкую, но чарующую атмосферу моих двух поездок, таких разных, таких одинаковых, и, надеюсь, не последних.

Амстердам - город в себе. Его сложно понять, в него сложно вжиться. Только если ты приказываешь организму заменить кислород на его улицы у канальчиков, все будто под копирку, и дышишь полной грудью ими и всем другим в этом регламентированно безумном городе, если принимаешь его какой он есть, без оглядки, если напиваешься или обкуриваешься, ибо алкоголь - вода Амстердама, а марихуанный дым - его воздух, если бродишь без устали и страха заблудиться по его мостовым, если смотришь по сторонам и подмечаешь рисунки и граффити, даже самые мелкие, потайные, будто знак какого-то подпольного общества, известный лишь посвящённым, если подаёшь монетку бренчащему на гитаре человеку в маске Майкла Джексона, держащему на весу пластмассового пупса, если общаешься со всеми и ничему и никому не говоришь "нет", кроме продающих кокаин негров на улице Красных Фонарей, если кормишь уток... Может быть, тогда хотя бы на миг ты поймёшь с виду туристический, а на самом деле глубоко философский слоган "I amsterdam". С этим городом можно слиться, себя можно им наполнить до отказа, до полного растворения границ, в нём можно истаять, как сахар в горячем чае. И это чудесное ощущение. Расставаться потом совсем не больно - просто ты идёшь в одну сторону, а Амстердам продолжает свой путь в ином направлении, но вы оба знаете, что ещё встретитесь. Зато на глади каналов где-то продолжает плавать рядом с обёрткой от Твикса твоё отражение, а в уголке твоих лёгких притаилась пригоршня утреннего амстердамского тумана. И вы всё равно вместе. Необъяснимо, но факт.

Моя первая поездка была однозначно куда более психоделичной, чем вторая. Ну, для начала: она была такой неожиданной, что в итоге я уехала в Амстердам без (в порядке возрастания кошмарности) зубной щётки, расчёски (при моих-то длинных волосах!), документов (с хостелями ещё можно было договориться, но с кофишопами было очень сложно) и даже денег! Далее, и в основном в принципе тоже, психоделичность объясняется тем, что дымили мы там, что твои паровозы. Каждое утро мы встречали, равно как и каждый вечер провожали, косяком. Что не мешало между этими двумя обязательными ритуалами "подкрепляться" в течение дня. Я до сих пор отчётливо помню улыбающееся лицо Сасся в его забавной шапке, которую он почти никогда не снимал, заговорщически спрашивавшего: "Ну что, пыхнем?". За это он был прозван в ходе поездки Полотенчиком. Спейскейки нами там тоже были освоены, но пробовали мы их всего один раз. Уж не знаю, что там подействовало, они или батальоны косяков, но это было круто. Один раз мы напились. Сассь и Дима на пару выпили большую связку пива, я элегантно хлестала из горла вино, которое со знанием дела выбирал Дима. Оно было вполне ничего. Напилась я уже с пол-бутылки, а, покурив, мне и вовсе стало плохо. Не помню, сколько именно времени я просидела, созерцая воду в бачке, так как восприятие времени в обкуренном состоянии флуктуирует, но похоже это было на что-то в районе 33,7% вечности. Ну и, наконец, грибы.

К нашему вящему разочарованию, в прошлом декабре был принят законопроект, запрещавший продажу и распространение галлюциногенных грибов, но так как это нанесло бы непоправимый ущерб смартшопам, те исхитрились и вывернулись: они спросили у правительства точное определение слова "гриб", и так как в определении фигурировала наземная часть, они стали выращивать какие-то грибы, которые растут под землёй. Пока что это единственный доступный там вид грибов. На троих мы купили две пачки. О правилах их употребления мы узнали от Луи - нашего хозяина на одну ночь. Он в наркотиках просекал весьма и весьма неплохо. От него, в частности, мы узнали следующее: грибами лучше закидываться, не спамши и не емши сутки (неудивительно, с одного такого издевательства над собой глюки начнутся, тут и грибов особо не надо), а также после принятия на душу порции тёмного шоколада, причём чем темнее, тем лучше. По его рассказам, это делает "трип" положительнее. Не буду лукавить, не спать и не есть мы-таки не стали, а вот шоколад купили. Он, кстати, был вкусный. Всю жизнь предпочитала молочный, но Амстердам открыл мне глаза на прелесть высокого процентного содержания какао. Грибы оказались поразительно мелкими, какие-то кусочки миллиметровых размеров, на ощупь и на разгрыз - как сочные орехи. Вкуса они не имели никакого абсолютно, но если их долго есть, тщательно пережёвывая, что настоятельно рекомендовалось, во рту постепенно накапливался какой-то кисловатый, очень едкий вкус. Как и было описано Луи, мы съели сначала одну пачку (на скамеечке у самого канала, под мостом. махали проплывавшим мимо туристам, они не отставали в любезности), а потом прикончили и вторую. В очень кошерном месте, кстати. Мы зашли прямиком в монастырский дворик, сели прямо у стен на скамеечке и приступили к поеданию. На середине поедания нам вдруг стало очень смешно. Может быть, оттого что на нас укоризненно смотрела статуя Иисуса с лужайки в анютиных глазках. Доев, мы принялись бродить по городу. Первым вставило Диму, о чём он нам незамедлительно сообщил. Однако на все любопытные расспросы о том, на что это вообще похоже, он загадочно молчал и обещал, что вскоре мы сами увидим.

Потом мы зашли в кофишоп. К счастью, там всем было как-то на меня пофигу, и я смогла посидеть с ребятами. Тут Сассь заявил, что на него уже тоже подействовало. Сассь и Дима переглянулись и засмеялись. Я почувствовала себя брошенной и оставленной позади. Несмотря на строгий запрет совмещать грибы с любыми другими веществами, кроме воды и еды, мы с Сассем решили покурить. Дима отказался, ему и так было неплохо. Из кофишопа Сассь послал две запомнившиеся нам смс-ки, превратившиеся после в "темы" поездки: одну он прислал Роберту, она гласила "графа в галочке грибы поставлена!", а вторая была вдохновлена меблировкой кофишопа: там стояли восхитительные столы. Они были выполнены в арабском стиле, со сложным геометрическим узором, выписанным разноцветной яркой эмалью по поверхности. Смотреть на них доставляло необъяснимое удовольствие. Созерцанию этих столов мы и предавались по большей частью в кофишопе, лениво кивая в такт регги из динамиков. Словом, вторая смс-ка радовала глаз таким вот текстом "kakoe naslazdenie eti столъ". Мы блаженно ржали над этим, пока регги не кончилось. Тогда Сассь авторитетно заявил, что наше время в этом кофишопе подошло к концу, и надо сматываться. Что мы и сделали. Мы шли дальше, и совершенно незаметно оно подкралось и ко мне. Я постоянно была начеку и неусыпно отслеживала своё состояние, подмечая малейшие изменения в восприятии, которых, кстати, почти и не было. Но оно подкралось вот так вот незаметно, и я опомнилась только перед тем, как меня накрыло. Скажу сразу: нет, эти грибы совсем не психоделические. Я ожидала всего, чего угодно, кроме того, что получила. Ни галлюцинаций любого рода, ни яркости цветов... Просто вдруг внутри меня душевная матрица набухла, будто её хорошенько полили, и вдруг все мои маленькие мыслишки, идеи, задумки, всё резко пошло в рост. Меня буквально распирало изнутри моим духовным багажом. Это было именно ощущение прорастания - что постоянно внутри меня рождалось и тянулось к солнцу нечто, всё вместе, скопом, и его так много, а оно всё идёт, слой за слоем, ряд за рядом, перекрываясь, но почему-то не конфликтуя.

В тот вечер мы познакомились с лондонским бомжом, несколько лет прожившим в Амстердаме. Когда он после двухлетнего житья вернулся на родину, та обратно его принимать не захотела, так как в течение двух лет он не платил ей налоги и гражданский долг не выполнял. Так что в качестве гуманитарной помощи они купили ему билет в одну сторону - обратно. С тех пор он так и шатается по Амстердаму. Он постоянно говорил "фак" и "шит", как полагается каждому уважающему себя носителю языка, и курил табак. В пику стереотипам, наркотики не принимал в принципе, и осуждал оголтело счастливых нас. Мы много говорили в тот вечер - гораздо больше, чем обычно. Неудивительно, надо было как-то выплеснуть то, что внутри. По приходу в отель Дима отправился спать, а мы с Сассем приступили к творчеству. Под грибами очень хочется писать и рисовать. Писать, правда, сложнее - очень сложно выстроить мысли. Мыслей много, но они как частицы в броуновском движении - поди поймай. Тем не менее, мелким почерком я исписала страниц пять Сассевого блокнота. И нарисовала один рисунок, против Сассевых четырёх. Когда мы в последний день перед уездом рассматривали наше грибновдохновлённое твор-во, мой рисунок ещё можно было как-то понять, хотя он был несколько странен, но сам Сассь из своих рисунков смог опознать и объяснить только половину. Но эстетика в них определённо наличествовала. Мне хотелось, чтобы тот вечер никогда не кончался - такое это было ощущение. Но он имел-таки окончание - после праведных дел креатива мы с Сассем вышли проветриться (и, разумеется, пыхнуть), посидели на скамейке, созерцая город вокруг (ранее родилась идея в последний день купить цветов и раздаривать их на прощание с Амстердамом жителям, благодаря за чудесный спектакль - так всё воспринималось нами тогда) и пошли в Макдональдс за мягким мороженым. Боже мой, к тому времени я начисто забыла, до чего оно вкусное... Это было просто какое-то наслаждение, как и столъ из смс-ки... На сон грядущий мы чокнулись нашими вафельными стаканчиками и отправились к Морфею. А завтра был новый день...

Пожалуй, самым ярким новым опытом для меня были именно грибы, несмотря на всю слабость и неочевидность своего действия. В тот вечер мы по полной прочувствовали Амстердам - мы узнали его, он узнал нас. Мы жили этим городом, мы были кровью в его венах-улицах, а он был внутри нас, будто мы калька, на которую перевели его большую сложную схему. Между нами тогда не было границ, они смылись, размягчились, истёрлись - не грубо, не резко, совсем нежно и незаметно, мы вошли друг в друга и соединились. Я, Сассь, Дима - мы не были втроём, мы тогда были Катесасседимой, одним существом в трёх телах. И в каждом был свой Амстердам, который тоже сплавился воедино, с добавкой того Амстердама, что был снаружи. И вся эта безумная гремучая смесь, невиданная химера тем не менее очень успешно жила. Более того, она была великолепна. Вот это вот единение, этот бесконечный тропический лес мыслей, постоянно в движении, постоянно в обновлении - к этому мне однажды хочется вернуться, своими силами. И, конечно, к Амстердаму - городу, где время растягивается и сжимается без причины и смысла, в котором ходишь кругами и никогда не знаешь где ты, к городу бликов фонарей на воде каналов, где можешь выйти на одно и то же место десятками разных дорог и увидеть его с нового ракурса, поражаясь и теряясь, и только потом узнавая. Амстердам многолик, и этим прекрасен.

В первый день, когда Дима едва не потерялся на велосипеде, мы с Сассем стояли у светофора и смотрели на начинающийся дождь, изморось, буквально висевшую в воздухе, будто она была нарисована на прозрачности пространства. Мы нашли, что дождливый Амстердам отличается от обычного. Дождь идёт ему, делает его мягче, поэтичнее. Потом мы стали находить всё больше Амстердамов - дневной, повседневный и суетливый, другой, чем ночной - безбашенный и беззаботный. Центр полный туристов и заточенный под них же, более крикливый и нарочитый, нежели окраины - по-бюргерски спокойные и степенные, обыкновенные, но с изюминкой. Солнечный Амстердам полон бравады, ветренный хмур, облачный серьёзен, дождливый - нежен. Он так переменчив, и всё же он - это он. И хочется открывать в нём всё больше.

Мы сделали тогда много открытий - китайский супермаркет, где Дима купил то, что показалось ему самым нормальным, так как он не любит экспериментов и новизны - он купил чипсы. А когда мы сели на скамейку перекусить, уже почти нищие - 20 евроцентов в кармане на троих - и открыли пачку, выяснилось, что чипсы были с водорослями. Кстати, они были вкусными. Мы видели множество рисунков и граффити, целые разрисованные дома и стены, существ из Пэкмана, выложенных плиткой на домах и мостах. Мы нашли два монастыря, совершенно к этому не стремясь, случайно наткнулись на тюльпанный рынок, где Сассь целый час внимательно и с любовью выбирал тюльпаны для мамы, а я там купила мухоловку. Точнее, то, что там за неё выдавалось - рядом с образцово-показательной большой мухоловкой стояли горшки, обёрнутые плёнкой, с изображением мухоловки сверху. Я решила, что это для того, чтобы защитить растение от холода, и без раздумий купила свою давнюю ботаническую мечту. Пару дней я её не трогала, но потом любопытство перебороло. Вспоров полиэтилен, в горшке я обнаружила пакет с землёй и маленький бумажный квадратик, в котором, как я поняла, должны были находиться семена. Когда я открыла пакетик, я ужаснулась - там ничего не было! Очень сильно приглядевшись, я заметила две какие-то тёмные точки. Или это была пыль, или действительно семена, но имевшееся там я в землю-таки вытряхнула. Сассь для кучи посадил в горшок семечко конопли, завалявшееся в одном из пакетиков с травкой. Я поставила горшок на подоконник, дышать амстердамским воздухом. Мухоловку я собиралась назвать Регги. В итоге, конечно, так ничего и не взошло, и в горшок я посадила найденный мной в парке проросток каштана.

Мы нашли глючные мосты, в которых раздавались психоделические звуки, заброшенное здание, являвшееся, судя по надписи и внешнему виду, одной из карт в Counter-Strike, здание "Слоёная Эстония", странных птиц, заменявших в Голландии уток, чёрных с непонятной белой нашлёпкой выше клюва. Сассь утверждал, что это "гааги", и Гаага названа именно в их честь. Мы нашли отель Mövenpick, и гадали, дают ли там бесплатное мороженое в номерах. Нашли корабль-музей Nemo, будучи уже совсем без денег, и рассуждали о том, что сюда приходят люди, у которых денег нема. Нашли отель, где можно было пробавляться бесплатным завтраком, который по идее там должен выдаваться по ваучерам, но всем абсолютно всё равно, так что мы этим гнусно пользовались. Мало того, что мы там нахаляву ели, так мы ещё и заворачивали в салфетки булку и набивали карманы и мою сумочку джемом, а в другую салфетку прятали сыр и колбасу. Проголодавшись, мы садились на скамейку и делали бутерброды, с сыром и колбасой всё было в порядке, а вот с джемом была беда: ножа ни у кого не было, так что приходилось изгаляться, чтобы намазать джем на булку, минимально в нём испачкав пальцы.

Мы свесили ноги с бордюра и смотрели на залив. Мимо нас то и дело сновали экскурсионные катерки. Слабо, но солнце-таки грело, и мы нежились в его лучах. Было лениво. Хотелось так же, как и фотоаппаратогрудые туристы, рассекать водную гладь и любоваться по сторонам, покачиваясь на волнах. Когда проплыл очередной кораблик с очередным радостно помахавшим нам немцем, Сассь с завистью протянул:
- Эх, вот бы и нам прокатиться так, а?
- Ага, - мечтательно ответила я. - И чтобы ещё с бесконечным мороженым! Но если в бесконечном мороженом, впрочем, есть хоть какой-то смысл, то в конечном его вовсе нет.
Кажется, при желании я смогла бы переплюнуть Хайдеггера.

Под грибами же мы зашли в кофишоп "Бушман" - один из первых, в котором мы были. Он нам понравился расслабленной атмосферой и отсутствием придирчивого фейс-контроля. Правда, спейскейки там были не ахти на вкус, но мы хотели просто погреться, и, как выражался Сася, почиллить. Нас вдруг неожиданно пропёрло на изобиловавшую в окрестностях голландскую выпечку - как то вафли, политые шоколадом, сверху взбитые сливки, а во взбитых сливках клубника и кусочки киви и апельсина. Но Сассь возжелал шоколадный маффин, который он и уплетал, переступив порог в кофишоп. Хозяин за прилавком, увидев нас, переполошился и замахал на нас руками - мол, пошли прочь. Мы недоуменно переглянулись и вышли. Я спросила у Сасся, шедшего первым, в чём было дело. Он сказал, что вроде как с едой нельзя. Маффин он доел и мы предприняли вторую попытку. Хозяин смерил нас полным ненависти взглядом и не дав нам посмотреть на меню тут же начал спрашивать, чего нам надо, а чего нам надо без меню мы не знали, так что пока мы находились с ответом, он успел обрызгать нас фонтаном слюны и сообщить, что это кофишоп и что люди ходят сюда курить, а если нам, шкетам, ничего не надо, то пусть мы и катимся колбаской по Малой Спасской. Прежде, чем мы сообразили, что происходит, мы оказались на улице. Оказавшись там, мы переглянулись и расхохотались, хотя неприятный осадок тоже остался. С такой неприкрытой агрессией мы встречались в этом городе впервые... После мы долго думали над причиной такой злобы, и всё, до чего смогли дойти, было, что мы, белые люди, кушали перед носом у ямайца негромаффин. Сассь на память даже сохранил бумажку, в котором он продавался.

Вопреки распространённому мнению о том, что проститутки должны быть красивыми, на улице Красных Фонарей водилось немало крокодилов. Особенно интересно было смотреть, как они приманивают клиентов - их лица, мимика, движения. Их разной степени никудышности игра в интерес. Как во внешне соблазнительных движениях не скользило ни грамма эротики, возбуждения - только отточенные рабочие движения, как палочка в руках регулировщика. Забавно было смотреть на внутреннюю сосредоточенность девушек - это был не весёлый квартал развлечений, а поле битвы за жертву. На их лицах было написано напряжение, неловкость, порой откровенная скука. Большей частью это было в той или иной степени завуалировано, но всё же достаточно очевидно. Поэтому моё особое восхищение и почитание вызывали те редкие особи, что искренне улыбались и от души заигрывали с прохожими, манили их рукой, старались встать пособлазнительней, выгибались, подмигивали, приоткрывали дверь и окликали - словом, которые не были похожи на выставку сонных овец, предназначенных на заклание. Некоторые выглядели так, будто заранее обижены на будущего клиента за то, чего он от них хочет. Уж не знаю, как некоторые осмеливались к ним входить...

Обстановка в комнатках за витринами, где всё происходило, была несколько странной. Я не понимаю, как это коррелирует с секс-бизнесом. Стоило клиенту зайти, и тяжёлые бордовые занавески задёргивались. Из витрин, в которых стояли ночные бабочки, назову их так для избежания тавтологии, было видно, что внутри комнаты облицованы белым кафелем, отдающем какой-то советчиной (прочитала и подумала о ветчине. со-ветчина, общая ветчина. какая глубокая мысль. кхм, ладно), а вместо обычного света там либо ультрафиолетовый, либо красные галогенные лампы-трубки. Освещение придавало месту действия какую-то инопланетную атмосферу, на мой взгляд, слегка жутковатую. Когда мы как-то раз наблюдали за спорами о цене между клиентом и проституткой, дверь была приоткрыта, и я чувствовала запах изнутри - точь-в-точь как в бассейне, оттуда тянуло хлоркой. Будь я мужчиной, я бы всё же на это не пошла, тем более что стоит это недёшево - самый минимум - 50 евро. И это за 15 минут, которые везде характеризуются как suck&fuck.

Мы ходили по всем окрестным улицам, так что успели повидать немало девушек, в том числе нашли одну, заснувшую прямо на рабочем месте. Она сидела в своей витрине на высоком стуле в неоновом лифчике и бессовестно дремала, открыв рот. Из уголка стекала струйка слюны. Выглядело не очень сексуально, но вполне мило. Мы хором растрогались. Лично мне больше всего запомнилась одна негритянка, ну или афро-голландка, если политкорректно. Она была прекрасна сразу несколькими вещами - томным взглядом густо подведённых глаз а-ля Бриджит Бардо, кружевным костюмом, который носила она одна - остальные предпочитали странные купальники или дурацкие неоновые лифчики, яркими губами, весёлым и задорным нравом и, больше всего - замечательных пропорций заднице. Вряд ли я смогу это объяснить, но её пятая точка опоры и правда была феноменальна. Жаль, что представительниц древнейшей профессии запрещено запечатлевать - это произведение анатомического искусства лучше один раз увидеть, чем о нём сто раз услышать. Также нас очень впечатлила худощавая девушка в очках, сидевшая не в нижнем бельё, а в расстёгнутой белой рубашке с воротничком и юбке-карандаш. Сассь и Дима в ужасе и стыде закрыли лицо руками и сбежали, а мне она понравилась. У неё было какое-то кроткое и печальное выражение лица. Я для себя прозвала её Бухгалтершей, но они настаивали, что она является учительницей младших классов. Сассь утверждал, что буквально вживую видит, как несчастные дети сидят в её пустой тёмной квартирке и ждут её домой с деньгами, и хнычут. Сассь и Дима сошлись в том, что ни за что не стали бы с ней спать, даже ради денег для детишек - они бы не смогли кончить, расплакались бы. Меня это растрогало.

Эх, я столькое помню... Сколько ещё того, что уже успело забыться, важного или вовсе пустякового? Я хочу сохранить всё - как мы ели вафли с сиропом и смотрели на уличное представление школы танцев на площади, на которую случайно набрели. Сассь говорил, что большинство из выступающих феноменально лажают. Как мы обнимались в последний день около банкомата, ошалелые от счастья - ещё вчера у нас не было ни копейки, а сегодня целых 150 евро! Как мы с Димой скидывались из последних денег - его последняя монета в 1 евро и моя последняя в 2 евро, чтобы купить Сассю заветную нашивку "пис", которую он незамедлительно прицепил булавками к джинсам. Как мы наслаждались мороженым из Макдональдса, питаясь практически им одним. Как Сассь рассуждал о том, как ему нравятся девушки Амстердама, потому что они красят губы красным. Как мы устраивали состязание на звание Главного Лошары, и я была рефери, хотя в последний день даже отхватила пару пунктов для себя, но выигрывал в основном Димас. Как Сассь заработал сразу десять пунктов тем, что романтично собирался, поехав в Европу, из каждого города присылать нравящейся ему девушке по открытке, но потом ему стало лень и он вообще забыл её адрес. Как мы валялись на кровати и слушали Айпод, и выбирали песню Амстердама. Как мы пытались ориентироваться по карте, но сдались и плюнули на это дело, шли, куда глаза глядят и родили выражение "Я точно знаю, где мы, но вообще-то нам это ничего не даёт". Как кормили чаек и уток китайскими крекерами. Как мечтали жить на лодке. Как я нашла по ходу путешествия резинку, шпильку, два шарфика и толстенный вестерн, и как мы листали его, надеясь найти между страниц деньги. Как мы взяли напрокат велосипеды и раскатывали по всему городу, свободные, в руках у ветра - на наших весёлых жёлтых великах - и как я из рук вон плохо каталась. Первым делом, сев на велик, я врезалась в Диму. Потом ещё пару раз это почти делала, и с Сассем тоже. Один раз упала, врезавшись в камень на площади. Один раз упала, въехав в трамвайную колею, хорошо ещё, что трамвая не было... Один раз намертво остановилась, заметив, что когда кручу педаль, вместо того, чтобы ехать вперёд, велосипед прилипает к месту. Подъехавшие Дима и Сассь просветили меня, что я вдруг стала крутить не в ту сторону.

Как мы ходили по куче отелей, и один из хозяев по знакомству сплавил нас Луи, угощавшему нас косяками и курицей по-мароккански. У него мы познакомились с киевским дятькой по имени Дима, у которого, очевидно, в огороде бузина. Как я гуляла одна по Амстердаму с 2 до 4 и чуть не заблудилась. На улицах не было почти ни души. Как Сассь искал того, кто сделает ему расту, а потом совсем об этом забыл. Как мы выбирали Диме проститутку, а в итоге денег у нас не оказалось, и мы стали думать о том, чтобы предложить проституткам самим платить за секс с ним. А что, могло же сработать? Как мы долго искали и не нашли ни одного продажного мужчины. Как мечтали открыть собственный кофишоп и делились планами на будущее, и как Сассь уверял, что потихоньку перетащит нас всех в Америку. Как мы хотели сесть на метро и уехать в любое случайное место и там погулять, и как работник метро, такой же укурок, как мы, бесплатно нас пропустил, совсем без билета. Мы были так ошеломлены, что даже забыли его поблагодарить, а ведь до того мы полчаса бегали по станции, пытаясь найти, где нам заплатить за проезд. Как у нас были дни Кузи и Роберта, и как весь день в окружащей нас реальности мы узнавали их и выцепляли вещи, которые могли бы их привлечь. Как ловили чьи-то бесцельные сообщения в виде странных наклеек и каждый интерпретировал их для себя. Как философствовали за курением, как Сассь трещал, я с мудрым видом старалась что-нибудь такое веское вставить, а Дима мудро молчал. Как Сассь приставал к Диме, а тот испуганно отбивался. Как оба моих одноклассника изменились за то время, пока мы не виделись, но в целом остались совсем как раньше. Как у нас постоянно было дежа-вю, мы встречали одних и тех же людей по два раза - пару гламурных крашеных блондинов-геев, парня, с которым мы случайно познакомились в Брюсселе. Пропустив поезд с одной станции Брюсселя на другую, с которой отходил наш поезд на Амстердам, мы метались по платформе и орали благим матом о том, как же нам попасть в заветный город. Его слух уловил "Амстердам" и выяснилось, что ему туда же. Более того, он оказался танцором примерно того же стиля, что и Сассь. Совпадение? Кстати, на его выступление, ради которого он туда ехал, мы так и не явились... Как мы вели затяжную войну с негром-уборщиком, когда я жила в отеле нелегально, и как он нас выдал администрации. Как мы устроили пикник на лужайке около автобусной станции перед самым отъездом. Как обсуждали, какой город более возбуждающий - Брюссель или Амстердам. Как решили, что мы в Матрице, и что Дима - Избранный, Сассь - агент Смит, а я - Священный Оракул. Все были довольны. Как мы дополняли друг друга, и как внезапно расстались, так, что в это сложно, нет, невозможно было поверить, потому что на протяжении всего путешествия мы уже успели срастись.

Удивительно, но мне даже почти не было грустно, когда всё закончилось - столькому научила меня эта поездка, столько она мне дала. Она дала мне Carpe Diem, более лёгкое восприятие жизни. Я помню как поначалу, приехав в Амстердам, была гораздо более напряжённой и закрытой, и как это было унесено прибоем этой бесшабашной и беззаботной жизни, лёгкой-лёгкой, легче частиц тумана над каналами. Хоть мы были больше и не рядом - я, мои лучшие и любимые одноклассники, Амстердам - в сердце я всё равно чувствовала незримую связь с ними. Они были со мной, и наверное навсегда останутся, даже сейчас, когда я этого уже почти совсем не чувствую. Странно, но я помню, что пока поездка длилась и всё, собственно, происходило, мне часто было неловко, неудобно, странно... Но всё прошло, и эта поездка кажется мне волшебной. Что было правдой - мои смешанные чувства во время путешествия, или то, что осталось - вдохновение и тепло? Надеюсь, что второе. До новых встреч, мои замечательные - Дима, Сассь и Амстердам! Я вас всех очень люблю.

Postfactum

2009-05-04T08:13:29Z

Двери закрылись за мной с лёгким жужжанием, почти неслышно. Выходить на улицу в такое время немного как удар под ложечку - холод вышибает воздух из лёгких, мысли из головы. По асфальту степенно прокатывались уборочные машины, создавая на ходу смерчи из пыли и сигаретных бычков. Даже взлетая, самолёты были почти не слышны. Туристы монотонно гудели где-то на заднем плане, сливаясь с шумом от уборочных машин. Трасса лежала неподалёку, но ещё было слишком рано, и она не подавала голоса. Я чувствовала себя опустошённой, выпитой до дна, так, что даже стакан растворился и исчез. "Это конец", - подумалось мне. Это и был конец. Плечи надсадно болели: ещё бы, даже в школьные времена я столько с рюкзаком не таскалась... Шея тоже едва поворачивалась, совсем одеревенела. Всё тело было пронизано усталостью, равно как и всё внутри. Я поплотнее укуталась в пиджак и подтянула сползавшие штаны за карманы вверх. А меж тем светало. Небо было нежным-нежным, эдаким наивно-розовым, переходящим в застенчивый оранжевый, через зелень перетекавший в привычную, но очень прозрачную в этот момент голубизну. За горизонтом, за силуэтами машин и столбами виднелась только самая кромка солнца, сочная, пылающая, готовая обнять весь мир своими лучами. Спой мне, солнце! Спой мне свою золотую песню, а я буду подпевать. И так, звук за звуком, я найду себя снова. И солнце запело. Для меня одной, оно запело. Даже мне не был слышен его голос, но я знала: оно поёт, со мной и для меня. Его лучи взметнулись вверх, как крылья, простираясь на всё небо, зажигая пожары в зеркальных стёклах и на лакированных капотах. Обжигающий, горячий, исступлённый свет, а небо такое тихое... Рассветы всегда скромнее, менее помпезны, нежели закаты, такие важные, степенные, богемно небрежные и броские. И я люблю их, два лика одного солнца. Я поймала себя на том, что улыбаюсь. И вспомнила, что у меня всегда будет улыбка, а каждое утро, сплю я или уже на ногах, солнце начнёт новый день своим лучистым голосом. И в этом дне буду я. Прямо перед моими глазами рождался он, этот новый день. А за ними - новая я. Каким будет он, какой буду я? Я не знаю. Но пока у меня есть рассвет и улыбка, всё будет хорошо. Я послала солнцу воздушный поцелуй, усугубивший багрянец на небесных щеках, пошарила в вечно сползавшей сумочке и села на автобус. Путешествие обратно будет долгим.

Intermedia

2009-04-06T08:31:02Z

Вообще-то, я собиралась написать пост об Амстердаме следующим, но я сейчас на второй половине первой серии Koi Kaze, и просто не могу не написать об этом!

а) Толстый бородатый дятько, пухлая школьница и лепестки сакуры - это квинтэссенция романтики!
б) Оказывается, школьница умеет суммонить порывы ветра с лепестками сакуры - её появление угадывается именно по этому явлению.
в) Там есть Кумасан!!
г) Папа побежал в ресторан, но почему-то решил, что добежит быстрее, если будет бежать на месте.
д) Главгерой падает в обморок от обенто.
е) Папа похож на Гитлера.
ё) (И впрямь, ё!) Главгероя возбуждает, когда хватаются за его толстовку.
ж) Вышеупомянутый втайне любит чёрного плюшевого мишку.
з) Ему 27, и он не только любит своего мишку, но и дразнит чужих плюшевых мишек!
и) Взяв в руки пиалку, он представляет лифчик сестры.

Список будет расширяться, чую я...

Рин

2009-03-09T11:23:51Z

Слова имеют вкус.
- Счастья, - скажу я тебе, и во рту останется вкус солоновато-сладкой воды в Пирита, тёплой от солнца земляники и карамелек, которые мы втихаря пихали однокласснику в бумажник и пачку сигарет, пока тот был на репетиции.
Слова имеют звук.
- Радости, - скажу я тебе, и ты услышишь утренние трели весенних птиц, шорох бархатистых капелек дождя по неглубоким лужам и перебиваемые шумом машин на параллельной улице звуки плейера на твоём мобильном телефоне - не так и часто, но весело мы шли с тобой, то и дело поправляя выпадающие наушники.
Слова имеют цвет.
- Тепла, - скажу я тебе, и ты увидишь глубокий янтарный цвет капелек смолы на соснах, карамельно-апельсиновые, будто съедобные листья клёнов в парке осенью и цвет самой сердцевины пламени, совсем около фитиля, глубокий золотой, самый яркий и согревающий. Помнишь, мы любовались на огонь свечи в "диванчиках" и пытались играть в игру, правила которой объяснялись на финском? Я пила мятный чай и думала о том, как скоро мы расстанемся.
Слова имеют температуру.
- Много близких и понимающих людей, - пожелаю тебе я, и ты почувствуешь пронзительный холод, с которым свистящий ветер дул нам в лицо третьего марта, в День Бикини в Японии, и обжигающее тепло батареи, у которой мы кучковались, как пара взъерошенных воробьёв, пытаясь отогреться после.
Слова имеют запах.
- Любви, - пожелаю тебе я, и ты вспомнишь запах свитера и корицы, и как однажды в супермаркете, в отделе ароматических свечей мы нашли свечу с запахом Кристо. Она была цвета индиго и должна была пахнуть морем. Но по-настоящему морем пахнет твоё имя.
Слова имеют глубину, свет, вес... Потому что в них, как в сосудах тонкого стекла, светятся маленькие огоньки моих чувств, невесомые, но более мощные, чем солнце - "Два солнца стынут — о Господи, пощади! Одно — на небе, другое — в моей груди". А я счастливее Цветаевой. А у меня три солнца - у меня есть ещё и ты. Не угасай. Слова, имеющие столько всего, не имеют рук. А у меня они есть. Но слова могут до тебя дотянуться, а мои руки бессильны против тысячи километров. Поэтому я обниму тебя словами, взгляну на тебя словами, улыбнусь тебе словами и уже просто своим сердцем порадуюсь за тебя и за то, что уже 20 лет ты живёшь в одном со мной мире.

Back to basics

2009-03-07T21:18:05Z

На самом деле, всё стоит того, чтобы происходить. Через различные события начинаешь видеть яснее, понимать и заново открывать вещи, которые, казалось бы, проще пареной или приготовленной любым другим способом репы. Я наконец поняла, что всё, что мне нужно - это верить. Пока я верю, я могу жить дальше, тогда жизнь имеет смысл. Может быть, на самом деле в ней и нет смысла, люди одиноки, всяческие отношения обречены на крах, понять друг друга до конца невозможно и так далее, но я хочу верить. Что жизнь прекрасна, что можно быть радостной без причины, что всё получится, что мы все нужны друг другу, что можно доверять. То, что называется жизненным опытом, имеет чертовски горький вкус. Говорят, горечь полезна для здоровья, но не для душевного. Жизненный опыт - это история потерь, боли, поражений. Это цемент и кирпичи, из которых строятся персональные тюрьмы DIY. Я не хочу этого. Если уж моё время здесь ограничено, то пусть лучше я буду верить и разочаровываться и снова верить, и набивать себе целую коллекцию шишек, ступая по минному полю из грабель. В конечном итоге жизнь всё же такая, какой её сам создаёшь. Это сложно, порой болезненно, и в красивом узоре неминуемо будут кривые петли, но оно того стоит. Протягивать руки того стоит. И уж точно стоит любить, хоть это и приносит огромное количество терзаний. Единственное, чего не стоит делать - так это бояться. Это очень сложно, ведь большинство страхов находится за гранью сознания. Но пока я оправилась, пока у меня ещё есть немного сил в дорогу и желания - я хочу хоть на немного вернуться к себе, которую знала давно и очень люблю. И, может быть, однажды её голос и свет станут моими.

Absynthe with Faust

2009-02-20T16:48:18Z

Я сойду с ума от этой жизни. Рано или поздно, я сойду с ума. Только бы вытерпеть, только бы выжить...

Дым проходит по горлу, лёгкий, белый, тонкая паутина, сделанная из стальных нитей. Режет и царапает, как наждачная бумага. Грубым песком сыпется вниз, в лёгкие. Я твёрдо впечатываю тоненький бумажный свёрток в блюдце, задерживаю дыхание. Оранжево-розовая точка гаснет, терпкий дым превращается в тоненькую струйку и вовсе истаивает. Сегодня я уже не кашляю, и слёз тоже нету, как в первые два раза. Лёгкие начинают напряжённо подрагивать, требуя новой порции кислорода. Я медленно выдыхаю, любуясь пушистым облаком, срывающимся с моих губ. В детстве я мечтала попрыгать на одном из таких, только те обычно были в небе. Во рту остаётся сухость и смутный горько-сладкий привкус. Новая затяжка, дорожка пепла опасно приближается к пальцам. Значит, эта будет последней. Крепко сомкнув губы, я смотрю на секундомер на экране ноутбука, стрелка двигается так медленно... Больше 17 секунд я не выдерживаю. Вся шероховатость осела в лёгких, на выходе дым ласков, как шёлк, касаясь моего нёба. Прошло 25 минут с первой затяжки. Скоро должно подействовать. Губы сами искривляются в улыбке, неуверенный смешок звучит неожиданно громко в пустой комнате. Зрение немного мутнеет на секунду, а потом становится необычно ясным, будто в голове подкрутили нужное колёсико. Начинается. Если это спасёт меня хотя бы на пару часов от себя самой и снимет с меня эти цепи, я готова платить цену.

Мутноватая розовая бурда в высоком объёмистом стакане не вызывает никакого доверия. Я беру соломинку и мешаю, лёд тихонько стукается о стенки. Кажется, стакан даже не стеклянный - иначе бы лёд звякал, а не стучал. Я осторожно отпиваю, меня едва не выворачивает от мерзкого сивушного привкуса. Господи, чего они туда только налили? За отвращением от вкуса я даже не замечаю, как спиртное проскальзывает вниз, горячее, будто кипяток. Плечи сразу слегка расслабляются. Крепкая штука, видимо. По сивушности было уже понятно. Я изо всех сил стараюсь не кривить лицо, но на меня и так никто не смотрит. Смотрели бы - заметили бы окаменение лицевых мышц. Но это ничего. Если эта жгучая гадость поможет мне забыть про страх, если она поможет мне понять тебя и дотянутся до тебя, то пусть она будет моим лекарством на сегодня. Я буду послушным ребёнком и выпью это до дна, только услышьте меня, поймите меня. Если так, то я готова платить цену.

Всякое страдание ложно, всякое страдание сложно, в противопоставление таким простым и элементарным вещам, как дружба, радость, счастье. Что же такое делает с собой человек, что делают с ним другие люди и жизнь, если ничто уже не бывает так просто и хорошо без того, чтобы одурманить себя чем-либо?

Все тяжкие и мои лаффные девчонки

2009-02-02T15:35:02Z

Мы сидим на подоконнике, Вита в шерстяном одеяле, я в скользком спальном мешке. Закрыто не всё, холодный ветер поддувает в менее утеплённые части туловища. Наши ноги висят в воздухе, от ступней до земли далеко, пятый этаж. Мы смотрим на освещённые крыши корпусов больницы: раз, два, три, четыре... Есть и пятая, но её очень трудно заметить. Вдалеке тускло блестит звёздочка телевышки. Луна жёлтая-жёлтая, спелая, золотистый хрустящий небесный круассан. Холодные белые крошки с него падают и медленно кружатся в воздухе, отчётливо-ясные в оранжевом зареве фонаря.
- Дурёха, пепел стряхивай.
Я немного неловко и оттого полушёпотом спрашиваю, будто секрет вечного счастья выпытываю:
- А как? Я же не умею...
- Смотри, - Вита даёт своей сигарете щелбан и та обиженно вспыхивает, будто фыркает.
Я пробую сделать так же. Только я взяла сигарету в другую руку и сложила пальцы освободившейся правой для щелчка, как столбик пепла сам осыпается, исчезая в темноте, как и горьковатый дым из моих лёгких. Я пожимаю плечами и снова обхватываю сигарету губами. Моя первая. Моя предпоследняя. Это клише - сидеть, курить и говорить по душам. Это хорошо - сидеть, курить и говорить по душам, и чтобы рот наполнялся табачной горечью, чем-то похожей на вкус крови - неуловимо железистый. Теперь я знаю, почему можно к этому пристраститься - я бы пристрастилась, есть в этом что-то родное. Но здоровье прежде всего, через минуту догорающий окурок улетит во тьму внизу, хорошо, если не на голову ничего не подозревающему немцу, а я отряхну крылышки за спиной от пепла, поправлю нимб, и мы поспешим на автобус.

- Это же песня, которую мне Рома прислал! Пойдём! - тянет меня за отсутствие рукава Марина.
В голове слегка шумит от трёх бокалов шампанского, части Витиной пина-колады и Марининого мохито. Зато мои движения совсем плавные и я вполне естественно покачиваю бёдрами при ходьбе. Душно. Мы берёмся за руки и я нетвёрдым шагом бреду за Мариной по танцполу, каблуки слегка скользят по паркетному полу.
"Yeah, late night sex so wet and so tight" гремит из динамиков пополам с битом. До жути много сегодня парней в одинаковых полосатых рубашках. Мы присмотрели место совсем рядом с диджеем, неподалёку отплясывает вплотную пара геев. Те парень с девчонкой, которых я видела целующимися полтора часа назад, до сих пор покачиваются в такт мелодии, присосавшись друг к другу. Я лениво поражаюсь этому факту.
Сегодня я прекрасна. Сегодня я - музыка, которая совершенно не важна, которая вся - ниточки, привязанные к моему телу. Шифон мечется вокруг моих бёдер. Маринино лицо то голубое, то бордовое, то зелёное, то её движения распадаются на поляроидные кадры во вспышках света. Вита ушла уже два часа назад. Bombay Sapphire с тоником оставил приятную можжевеловую свежесть во рту. Вокруг - лес рук, поле ног. Глаза - раздевающие меня, глядящие сквозь меня. Я воздух, я пронзительная нота бессмысленной музыки. Облокотившись на перила, спит усталый мужчина, присев на диванчик в VIP-зоне. Я улыбаюсь себе. В четыре утра семь минут Марину уведёт её случайный кавалер, а я буду отплясывать под завершающий "Guten morgen, Sonnenschein". Мы встретимся в гардеробе, и под Маринины мечтательные воспоминания мы отправимся искать такси, в котором Марина оставит каблук Витиных лакированных сапог. Вита посмеётся. Мы будем шпынять Марину тем, что она даже не обменялась со встречным с дискотеки координатами. "А зачем?" пожмёт она плечами. Я снова улыбнусь, мысленно.

- Двадцать три! - ликует Вита.
На этот раз ложка ударила Эмиля по лбу особенно звонко. Его глаза темнеют и на секунду мне становится страшно: а вдруг правда ей руки сломает, как обещал? Но он только берёт её за основание косы и угрожающе говорит:
- Лежать, женщина!
"Женщина" дрыгает ногами, хихикает и пытается вывернуться из хватки, и при этом по-Наполеоновски умудряется ещё сопровождать все эти действия попискиванием от боли.
- Я больше не буду! - кричит она.
- Ты посмотри на Катю и скажи это.
Вита отчаянно мотает головой, но усилившаяся хватка на косе вынуждает её передумать. Она смотрит прямо на меня и подмигивает.
- Я честно больше не буду! Правда, Кать?
Я обречённо киваю. Всё равно ведь будет как она захочет.
Эмиль удовлетворяется моим кивком, за что получает двадцать четвёртый раз. Вита хохочет как бешеная. Эмиль скручивает её так, что она зарывается носом в подушку. Полуприглушённая ею, она кричит мне:
- Тащи ложку с кухни! Я хочу закончить на красивом, круглом числе. Пусть будет двадцать пять!
Эмиль даже не сопротивляется, получая ложкой по лбу четвертьсотый раз. Все переводят дух. Я обнимаю Виту за плечи:
- Ну, вот ты и поставила новый мировой рекорд по тресканью Эмилей ложкой по лбу.
Вита довольно молчит. Я улыбаюсь ей в растрёпанную косу.

- Боровкова, это что такое, я тебя спрашиваю?!
Марина растерянно хлопает ресницами, на которых ещё не просохла тушь.
- Кать, ну скажи же, что так никуда не годится!
Я предпочитаю не вмешиваться в макияжные баталии и продолжаю учиться ходить на каблуках. Это уже третий круг по комнате и коридору и мне уже даже не приходится раскидывать руки, чтобы сохранить равновесие. Спиной я чувствую Маринин жалобный взгляд. Только я собираюсь повернуться и сказать что-нибудь примиряющее, как Вита хватает свою жертву за руку и ведёт в ванную. Визги вперемешку со строгим голосом Виты привлекают моё внимание и я подглядываю в щёлочку.
- Вот так глаза надо красить, Боровкова, вот так! - приговаривает Вита, проводя щёточкой по её ресницам.
Марина дуется и отбивается от Виты одной рукой.
- Нет, ну я так не могу! - восклицает Вита, и, увидев мой любопытный глаз в просвете двери, жалуется. - Она так шатается, что я боюсь ей в глаз тушью тыкнуть!
- Так она мне и тыкает, я потому от неё отшатываюсь! - отбивается Марина от нападок.
Мы дружно хохочем. Через минут 15 Марина уже обработана тональником, пудрой и её глаза посверкивают серебристым мерцанием. Она стирает салфеткой помаду.
- У тебя есть блеск какой-нибудь? - лихорадочно шепчет она мне.
- Ну, есть... - я достаю из сумочки флакончик с неоново-розовым содержимым.
- А ты им пользовалась?
- Да нет, - пожимаю я плечами, - Мне этот цвет не особо идёт. Он слишком холодный.
- Да я имею в виду, сейчас он тебе или нет. А то не хочется с одинаковыми губами идти.
- А-а, нет, на мне красный.
Марина аккуратно наносит блеск, очень неторопливо, отчего Вита за дверью нетерпеливо топает каблуком сапога. Марина быстро шёпотом спрашивает:
- Я хорошо выгляжу? И глаза у меня тоже хорошо накрашены?
Я значительно киваю, улыбаюсь ей и показываю большой палец: супер.
- Ты меня потом ещё благодарить будешь! - доносится из-за двери задорный Виткин голос.
Оказывается, Вита - ясновидящая.

Вита склоняется надо мной с широкой улыбкой и вручает мне мишку Эмиля Таллиннского.
- Я тебя очень люблю, - говорит она, и моё сердце радостно замирает.
Она такая хорошая сейчас - с этой тёплой улыбкой и такая беззащитная в этом жесте - с плюшевой игрушкой в протянутой руке. Моя подруга, вторая лучшая.
- Я тоже тебя очень люблю, - отвечаю я хриплым голосом, неудержимо тянет спать...
Мы расцеловываемся на ночь. Закрыв глаза, я слышу, как скрипнула кровать, и переворачиваюсь на мягком, но неудобном надувном матрасе. Мне снится счастливая Вита.

В чёрной кожаной куртке, короткой юбке, Витиных сапогах, с ярко-красными губами, распущёнными волосами и smoky-eyes я чувствую себя, как проститутка. Не зря я боялась идти в клуб. Это абсолютно жуткая и идиотская затея. Мы с Мариной пугливо жмёмся к Вите от оценивающих взглядов и свита в спину. Пока мы сидим в метро до Zoologische Garten, на противоположную сторону садится парень и пытается начать с нами беседу. Уголком рта Вита говорит:
- Не смотрим на него!
И рассказывает о том, что в Берлине полный макияж и короткие юбки - редкость. Я краснею и пытаюсь одновременно натянуть свою мини до колен (где начинаются сапоги) и прикрыть лицо. Не удаётся ни то, ни другое.
- You broke my heart, - расстраивается парень.
Вита смеривает его своим фирменным ледяным взглядом.
Это только начало.

- Помнишь, я хотела узнать, из чего делают Кайпиринью?
- Ну?
Я вглядываюсь с список коктейлей на стенке бара Берлинской Телевышки и заново читаю состав, чтобы не ошибиться.
- Так вот: основной ингредиент там - качака!
Мы с Мариной переглядываемся и смеёмся.

"Моя лаффная девч0нка. Чмафи-чмафи =)" - такая вот надпись красуется под фото.
- Вот Миха кадр, да, такое выдумать? - смеётся Вита.
Сперва мы проводили Марину, потом Вита проводила меня.
Вот так разбилось наше "мы" на три неизбывных одиночества. Спасибо вам, поцелуем в щеку разбудившим меня хотя бы на немного от этого тягучего кошмара, в который было скатилась моя жизнь. Марина, моя белая голубка с чужим ветром под крыльями и совсем не голубиными мечтами. Вита, моя одинокая волчица, сильная, смелая, с тяжёлой рыжей косой и зелёными дикими глазами. Такие разные, такие одинаковые. Такие умные, такие глупые. Три дня, обрывки мечтавшейся нам свободы, её горький и глухой вкус на запёкшихся после длинной ночи губах. Три дня, и мы снова вернёмся к своим образцово-показательным жизням. Пробник кончился. Мы могли бы быть такими, но мы - это мы, и я не жалею об этом - только не сейчас. Это мы. Мы с вами одной крови - вы и я.
Пока, мои лаффные девч0нки. Чмафи-чмафи вас. Я вижу, как ты корчишь недовольное лицо и отмахиваешься от меня, Маришка. Я чувствую, как ты пихаешь меня в плечо и хохочешь, Вита. А я показываю вам язык и смеюсь вместе с вами. И очень сильно вас люблю - только это вам должно быть ясно и без слов.

On the way to Wonderland

2009-01-12T17:22:59Z

Я зависла во времени, пространстве, да и во всём остальном тоже. Я пассажир на борту самолёта из воспоминаний в неведомое будущее. Это не то чтобы неприятное ощущение - немного похоже на предвкушение, ведь будет посадка, первые шаги по трапу, новый вкус воздуха... Но когда это длится и длится, и расписание потерялось, и совсем неясно, когда и где мы приземлимся, и приземлимся ли вообще... Стены смыкаются, покрываются серебром амальгамы. Зеркала, и только один путь вперёд, узенький, прямой, не ошибёшься. Иди. Ряды отражений, секунда за секундой, все одинаковые, все я - много и в то же время одна, мы сливаемся в бесконечную линию. Может быть, я всегда была линией, узким синим росчерком школьной ручки в чьей-то руке на бесконечной странице? Нет, я ещё жива. Я ещё иду. Мои ноги ещё двигаются. Я помню многое. Я помню, что когда-то, это было ещё позавчера в 18:36, мне тогда ещё чего-то хотелось. Да, я чётко помню, что тогда у меня ещё были желания. Сейчас кажется, что я уже давным-давно ничего не хотела, что мне 500 лет и я мирно распалась на молекулы, или на что там распадаются тела за 500 лет... Странное чувство, как смерть в замедленной съёмке. Почему-то мне кажется, что смерть так и ощущается. Самый худший вид смерти - распятие на координатной оси жизни. Самый худший вид пытки. Такой простой, совсем не больно, только по краешку сознания что-то зудит, саднит, не даёт покоя. Но я помню. У меня было лето. У меня был ночной бадминтон, и в груди было тепло, и вокруг тоже. Да, внутри было тепло, там далеко не всегда так пусто, как сейчас, хотя в данный момент в это совсем не верится. Но я помню. Я доверяю своей памяти. И поэтому я иду - даже не на свет, просто вперёд, потому что знаю, что всякая дорога куда-то в конечном итоге выводит. Придёт время, и на зеркалах вокруг появится блик, и там больше не будет меня - там будет солнце, и я зашагаю, быстрее, быстрее... Скорее бы...

Manga-reading

2009-01-05T15:31:57Z

Только что закончила сопливить кухонную салфетку после прочтения Zettai Kareshi и теперь думаю, свидетельствует это о моей чувствительности и способности сопереживать, или о моих куриных мозгах.

PS: Watase Yuu - forever~

The river keeps on flowing, but the banks are ever changing

2009-01-01T19:47:59Z

The darkest hour before the dawn прошёл. Всё осталось в прошлом году, начался новый. И я чувствую, что он будет хорошим. Потому что в конечном итоге everything is worthwhile. Всех-всех-всех с праздником!

Mit dir bin ik auch allein

2008-12-30T23:12:35Z

Год скоро закончится. Был и вышел. Я тоже так - когда-нибудь. Лет через тридцать, если можно. Завтра - праздник. Сегодня - холодно. Мороз и солнце, день - так себе. Вечно посреди "всё здорово", "а вот и жизнь наладилась" я умею найти то, чего не достаёт, умею сесть в уголке, воткнуть уже чуть не разваливающиеся наушники в соответствующее место (нет, не в то), зарядить старательно приберегаемую на случай "депрессион де фуа" песню и плакать. А вот в детстве я очень гордилась тем, что никогда не плакала. Даже когда было особенно грустно или больно. Я казалась себе очень сдержанной и мужественной. Видать, с половым созреванием пришёл наплыв женских гормонов. Слава мужеству, мужество подохло!

Иногда мне и другим кажется, что я сильная. На досуге я над этим поразмыслила и пришла к выводу, что это заблуждение. Потому что сила - это что-то активное. Сила - это когда ты боль и грусть переплавляешь в энергию, чтобы что-то делать. Я не сильная. Я прочная. Некоторые люди моего склада становятся сильными, а я всё это пустила на то, чтобы отрастить толстую кожу. Мне может понадобиться неделя, две - максимум, и я снова встаю на четыре лапки и помахиваю воображаемым хвостом. Да, у меня есть воображаемый хвост. И несколько альтер-эго. Иными словами, наверное я когда-нибудь научусь быть сильной. Но пока моего запаса прочности мне вполне хватает.

Не знаю, у всех так или не у всех, но лично меня всегда поражал тот факт, что стоит мне только перестать плакать - выкатится последняя слезинка, стечёт, оставляя неприятную сухость, повиснет на подбородке и покорится гравитации - и всё, ни за что по мне не скажешь, что плакала. Иногда удобно, но чаще обидно. Подойдёт кто-нибудь, и даже в голову ему не придёт, что можно бы по головке погладить и сказать, что мячи - они в речках не тонут. Иначе можно было бы гордо сказать: "Я ничего, я в порядке" и гордиться своим всё-таки ещё подающим признаки жизни мужеством. Но увы. Женские гормоны pwns the me.

К чему я всё это пишу? Сегодня - холодно, завтра - праздник. Песня уже давно отшумела в ушах. А я выпустила лишнюю влагу из организма, надеюсь, попутно со всякой гадостью изнутри, которая всё равно прёт, как ни отгораживайся всеми плюшками вокруг, и из этих слёз, из этого иррационального одиночества, из всего сломанного, пыльного и гниющего, что подаёт голос и требует света, тёплых рук и жизни, а не пыльного чулана и задворок сознания - я сделаю завтра праздник, своими пятипалыми и для нэки недопустимыми лапками. Я протиснусь сквозь это и дотянусь до любви, которая там же, растрёпанная и перемазанная. Я отмою её, причешу, и буду вкладывать во все поздравления. Радость тоже там. Завтра я отряхну её и украшу ёлочными гирляндами, и она засверкает. Завтра всё будет здорово. Я знаю. Ведь уже лучше. Sousa kanashimi wo yasashisa ni. Вот так. Иисус, Будда и вся эта компания - шарлатаны и трепачи. Выкиньте Библию, Коран и всё святое, что найдёте в доме. In Naruto ED veritas - вот так!

Я буду жить. Вновь.

The last of my teenage years

2008-12-16T16:22:16Z

Недавно в прошлое канула школа. Теперь - мой кругленький, вкусненький, чётненький возраст, совершеннолетие, 18 лет. 13 декабря 2008 года в 2:50 я превратилась в 19-летнюю. Мои 18 лет получились славными, я здорово прожила их - от и до, начиная от самого лучшего Дня Рождения с одноклассниками и кончая терпким запахом сухих мандариновых корок в квартирке в Роттердаме. Мои 18 лет - это почти целая жизнь, столько всего произошло, столько всего навеки отложилось во мне, чтобы о чём-то я вспоминала с улыбкой, что-то вытравливала из себя бессонными ночами, о чём-то жалела, чего-то ждала. Я закончила школу, даже с золотой медалью, моя личная жизнь сделала разворот на 223,67 градуса и кувырок, я переехала и учу нидерландский и подрабатываю моделью. Я рассталась с одноклассниками, но со многими сейчас общаюсь больше, чем в школе. Я научилась у бельгийцев улыбаться всем, даже случайным прохожим, и стала заботиться о своём здоровье. Я ленюсь по-прежнему, и мой тяжёлый характер всё ещё при мне. Но я уже другая. Впрочем, я никогда и не была собой - любой из меня. Это всё фотографии, статичные снимки, с разного ракурса, через разные фильтры, с разным освещением. А я - вот она. Умираю каждый миг, отправляясь в путешествие в один конец - в прошлое, чтобы родиться в тот же момент и снова умереть. Я - это я. И я счастлива. Я не жалею. Здравствуй, 19-летняя я. Ты - последний тинэйджер из всех Нэк, которые воплотятся во мне. Будь лучше меня, будь выше меня, умей и понимай больше, чем я, становись счастливее и светлее с каждым днём, каждым часом. А главное - просто живи, и наслаждайся этим. Я люблю тебя, и я не одна.

Большое спасибо всем, кто не забыл и поздравил меня. Для меня это очень много значит. Я вас очень люблю! А ещё... а ещё я странно отпраздновала в этот раз. Интересным образом часто получалось, что мой следующий год выдавался таким, как я справила свой День Рождения. Боюсь себе представить, что у меня будет в этом, если то, что я вынесла из 19-го ДР было:
- марокканские наркодилеры могут выглядеть мрачно и злобно, но зато они не обманывают
- курить - жуткая гадость и бяка. Давно я так не кашляла и не плакала... (Ну ладно, если быть точной, то кашляла - два года назад, когда у меня был серьёзный грипп, а плакала - когда мой воображаемый хомячок умер)
- у дяди Лати хриплый и серьёзный голос
- в Гааге холодно, и её жители занимаются исключительно поеданием в ресторанах, шоппингом в бутиках, подстрижением себя в парикмахерских и выбором гитар в музыкальных магазинах, судя по дичайшему обилию такого рода заведений в городе
- партия Фалун Гонг продаёт китайцев на запчасти
- я могу провести два дня с абсолютно незнакомым и несхожим со мной человеком и даже проникнуться к нему симпатией
- наличные деньги решают
- на Антверпенском колесе обозрения можно прокатиться три круга
- если хозяин суши-бара - холодный как рыба и странный, как та же рыба, но ещё и со щупальцами Ктулху, то даже вкусная еда и обилие нэкского мерчандайза не спасут его бизнес
- бутылку вина можно открыть ложкой
- в Голландии очень много мусульман, и ещё больше китайцев
- откусывать хвост карпу из мангового пудинга - примерно так же сюрреалистично, как и голову шоколадному Деду Морозу
- я не рождена инженером
- русский лицензионный дубляж Макс Пейна (игры) ужасен, неимоверно и катастрофически
- куба либре и мохито составляют опасную конкуренцию красоте в спасении мира
- даже с циферок в Винампе может торкать
- всё будет хорошо

Да будет так!